Стихи. Алигер М.И.

 

 

22 СЕНТЯБРЯ

                К.М.

 

Мне новый день -

           как новый человек,

с другим характером, другой судьбою.

Он вышел рано.

         Гор, морей и рек

препятствия он видит пред собою.

 

Есть люди - праздники, когда с утра

такая легкость в жизни и в природе,

цветут цветы, смеется детвора...

Их долго ждут, они как миг проходят.

 

А я хочу прожить, как этот день,

в котором солнце с непогодой спорит,

последних листьев трепетная тень,

тревожный запах северного моря;

 

в котором очень мало тишины

и смелые вершатся перемены.

В нем все задачи будут решены,

и все решенья будут неизменны.

 

И будут листья в гаснущем огне,

и будет солнце стынуть на дорожках.

и будут люди помнить обо мне,

как о хрустальном и прозрачном дне,

в который были счастливы немножко.

 

И ты поймешь:

      светла твоя тоска,

любовь ко мне упорна и упряма.

И победят народные войска

У трудных гор Сиерра-Гвадаррама.

 

Чего же больше?

            Время!

               На людей

родных и сильных наглядеться вдосталь

и умереть, как умер этот день,

не торопясь,

     торжественно

                и просто.

1936

 

АВГУСТ

 

Этого года неяркое лето.

В маленьких елках бревенчатый дом.

Август, а сердце еще не согрето.

Минуло лето... Но дело не в том.

 

Рощу знобит по осенней погоде.

Тонут макушки в тумане густом.

Третий десяток уже на исходе.

Минула юность... Но дело не в том.

 

Старше ли на год, моложе ли на год,

дело не в том, закадычный дружок.

Вот на рябине зардевшихся ягод

первая горсточка, словно ожог.

 

Жаркая, терпкая, горькая ярость

в ночь овладела невзрачным кустом.

Смелая зрелость и сильная старость -

верность природе... Но дело не в том.

 

Сердце мое, ты давно научилось

крепко держать неприметную нить.

Все бы не страшно, да что-то случилось.

В мире чего-то нельзя изменить.

 

Что-то случилось и врезалось в души

всем, кому было с тобой по пути.

Не обойти, не забыть, не разрушить,

как ни старайся и как ни верти.

 

Спутники, нам не грозит неизвестность.

Дожили мы до желанной поры.

Круче дорога и шире окрестность.

Мы высоко, на вершине горы.

 

Мы в непрестанном живем озаренье,

дышим глубоко, с равниной не в лад.

На высоте обостряется зренье,

пристальней и безошибочней взгляд.

 

Но на родные предметы и лица,

на августовский безветренный день

неотвратимо и строго ложится

трудной горы непреклонная тень.

 

Что же, товарищ, пройдем и сквозь это,

тень разгоняя упрямым трудом,

песней, которая кем-то не спета,

верой в грядущее, словом привета...

 

Этого года неяркое лето.

В маленьких елках бревенчатый дом.

1945

 

БОЛЬШИЕ ОЖИДАНИЯ

 

Коптилки мигающий пламень.

Мы с Диккенсом в доме одни.

Во мраке горят перед нами

больших ожиданий огни.

 

О, молодость бедного Пипа,

как тянется к счастью она!

...А в доме ни звука, ни скрипа.

Угрюмо и тихо. Война.

 

Давно ль в этом доме, давно ли

звучали светло голоса?

Но я не ослепла от боли.

Я вижу вдали паруса.

 

Моя золотая свобода,

тебя не задушат тоской.

...Конец сорок первого года.

Фашисты стоят под Москвой.

 

Раскаты недальнего боя.

Больших ожиданий полет.

Петрищевской площадью Зоя

на раннюю гибель идет.

 

Ее не спасти нам от пытки,

воды не подать, не помочь...

Вокруг полыхают зенитки.

Глухая осадная ночь.

 

Зловещие контуры зданий.

Ни щелки, ни проблеска нет.

И только больших ожиданий

сердца согревающий свет.

 

Любовь моя горькая, где ты?

Вернись на мгновение в стих.

Уже я теряю приметы

оборванных нитей твоих.

 

Но памятью первых свиданий

светлеет жестокий конец.

Зарницы больших ожиданий!

Пленительный трепет сердец!

 

Какой бы нам жребий ни выпал,

какие б ни грянули дни...

О, молодость бедного Пипа!

Больших ожиданий огни!

 

Все горше, обидней, иначе,

навыворот, наоборот!

Но рвется упрямо к удаче

больших ожиданий полет.

 

Как сходны с невзгодой невзгода

в таинственной доле людской.

...Конец сорок первого года.

Фашисты стоят под Москвой.

 

Но в пору жестоких страданий

является людям всегда

великих больших ожиданий

знакомая с детства звезда.

 

Отрадны борьба и лишенья

пути, устремленного к ней.

И даже большие свершенья

больших ожиданий бледней.

1946

 

БРАТСКИЕ МОГИЛЫ

 

Уснул, мое сокровище,

не встанет ото сна.

Не выветрилась кровь еще,

земля еще красна.

 

И новая трава еще

над ним не проросла.

И рядом спят товарищи,

не встанут ото сна.

 

И птицы поднебесные,

когда на юг летят,

могилы эти тесные

в полете разглядят.

 

И земляки солдатские,

когда в поля пойдут,

могилы эти братские

не вспашут, обойдут.

 

Ветрами чисто метены,

без памятных камней,

хранит земля отметины

погибших сыновей.

 

И если чудо сбудется

в далекие года,

война людьми забудется,

землею - никогда!

1945

 

ВОСПОМИНАНИЕ

 

...На скрещенье путей непреложных

дом возник из сырой темноты.

В этой комнате умер художник,

и соседи свернули холсты.

 

Изумляли тяжелые рамы

бесполезной своей пустотой

на диковинных зорях, пока мы

были счастливы в комнате той.

 

Как звучит эта строчка нелепо!

Были счастливы... Что за слова!

Ленинградское бедное небо,

беззащитна твоя синева.

 

Ты не знаешь минуты покоя.

Бьют зенитки, сгущается дым.

Не чудесно ль, что небо такое

было все-таки голубым?

 

Что оно без оглядки осталось

с бедным городом с глазу на глаз?

Не чудесно ль, что злая усталость

стала доброю силою в нас?

 

Может, нас потому не убили

ни снаряды, ни бомбы врага,

что мы верили, жили, любили,

что была нам стократ дорога

 

та сырая весна Ленинграда,

не упавшая в ноги врагам...

И почти неземная отрада

нисходила нечаянно к нам.

 

Чем приметы ее бесполезней,

тем щедрее себя раскрывай.

...Осторожно, как после болезни,

дребезжит ослабевший трамвай.

 

Набухают побеги на ветках,

страшно первой неяркой траве...

Корабли в маскировочных сетках,

как невесты, стоят на Неве.

 

Сколько в городе терпких и нежных,

ледяных и горячих ветров.

Только жалко, что нету подснежных,

голубых и холодных цветов.

 

Впрочем, можно купить у старушки,

угадавшей чужие мечты,

из нехитро раскрашенной стружки

неживые, сухие цветы.

 

И тебя, мое сердце, впервые,

может быть, до скончания дней,

волновали цветы неживые

сверхъестественной жизнью своей.

 

...Быстро, медленно ли проходили

эти годы жестоких потерь,

не смирились мы, а победили,

и поэтому смеем теперь

 

нашей собственной волей и властью

все, что мечено было огнем,

все, что минуло, помнить, как счастье,

и беречь его в сердце своем.

1946

 

ГОРОД

 

Все мне снится: весна в природе.

Все мне снится: весны родней,

легкий на ногу, ты проходишь

узкой улицею моей.

Только нет, то прошли соседи...

Только нет, то шаги за углом...

Сколько ростепелей, гололедиц

и снегов между нами легло!

Только губы мои сухие

не целованы с декабря.

Только любят меня другие,

не похожие на тебя.

И один из них мягко ходит,

речи сладкие говорит...

Нашей улицей ветер бродит,

нашу форточку шевелит.

 

Осторожно прикроет двери,

по паркету пройдет, как по льду.

Что, как вдруг я ему поверю?

Что, как вдруг я за ним пойду?

Не вини ты меня нимало.

Тут во всем виноват ты сам.

 

А за озером, за Байкалом,

прямо в тучи вросли леса.

Облака пролегли что горы,

раздуваемые весной.

И в тайге начинается город,

как молоденький лес, сквозной.

И брожу я, слезы стирая,

узнавая ветра на лету,

руки зрячие простирая

в ослепленную темноту.

Нет, не надо, я слышу и верю

в шум тайги и в кипенье рек...

 

У высокой, у крепкой двери

постучится чужой человек.

Принесет мне букетик подснежных,

голубых и холодных цветов,

скажет много нелепых и нежных

и немножко приятных слов.

Только я улыбаться не стану;

я скажу ему, я не солгу:

- У меня есть такой желанный,

без которого я не могу.-

Погляжу на него не мигая:

- Как же я поверну с другим,

если наша любовь воздвигает

города посреди тайги?

1935

 

ГРИБЫ

 

Лес расписан скупой позолотой,

весела и бесстрашна душа,

увлеченная странной заботой,

существующая не спеша.

 

Синева меж березами брезжит,

и тропинка бежит далеко...

Набирай хоть ведро сыроежек!

Не хочу, это слишком легко.

 

Лучше пусть ошибусь я с отвычки,

прошлогодний завидя листок.

Лучше пусть я приму за лисички

золотого цветка лепесток.

 

Не боюсь я такой незадачи.

Он все ближе, решительный час.

Никакие уловки не спрячут

От моих безошибочных глаз

 

тех чудесных, заветных, желанных,

тех единственных, лучших, моих...

В немудреных и милых обманах

превращений чудесных лесных

 

я хмелею от счастья, как будто

над мучительно-трудной строкой...

И тогда наступает минута,

тишиной оглушает такой,

 

будто нет ни обид, ни сомнений,

все загадки земли решены...

И тогда, преклонивши колени

на пороге лесной тишины,

 

ощутив, как щемяще и ново,

как доверчиво хочется жить,

белый гриб, как последнее слово,

задыхаясь от счастья, отрыть.

1946

 

ДРУГ

           В. Луговскому

 

Улицей летает неохотно

мартовский усталый тихий снег.

Наши двери притворяет плотно,

в наши сени входит человек.

Тишину движением нарушив,

он проходит, слышный и большой.

 

Это только маленькие души

могут жить одной своей душой.

Настоящим людям нужно много.

Сапоги, разбитые в пыли.

Хочет он пройти по всем дорогам,

где его товарищи прошли.

Всем тревогам выходить навстречу,

уставать, но первым приходить

и из всех ключей, ручьев и речек

пригоршней живую воду пить.

Вот сосна качается сквозная...

Вот цветы, не сеяны, растут...

Он живет на свете, узнавая,

как его товарищи живут,

чтобы даже среди ночи темной

чувствовать шаги и плечи их.

 

Я отныне требую огромной

дружбы от товарищей моих,

чтобы все,

    и радости,

          и горе,

ничего от дружбы не скрывать,

чтобы дружба сделалась как море,

научилась небо отражать.

 

Мне не надо дружбы понемножку.

Раздавать, размениваться? Нет!

Если море зачерпнуть в ладошку,

даже море потеряет цвет.

 

Я узнаю друга. Мне не надо

никаких признаний или слов.

Мартовским последним снегопадом

человеку плечи занесло,

Мы прислушаемся и услышим,

как лопаты зазвенят по крышам,

как она гремит по водостокам,

стаявшая, сильная вода.

 

Я отныне требую высокой,

неделимой дружбы навсегда.

1935

 

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА

 

Тем не менее приснилось что-то.

...Но опять колесный перестук.

После неожиданного взлета

я на землю опускаюсь вдруг.

Не на землю,— на вторую полку

Мимо окон облако неслось.

Без конца,

     без умолку,

            без толку

длилось лопотание колес.

Но, обвыкнув в неумолчном гуде,

никуда как будто не спеша,

спали люди,

     разно спали люди,

громко, успокоенно дыша.

Как и мне, соседям, верно, снились

сказки без начала и конца...

В шуме я не слышала, как бились

их живые, теплые сердца,

но они стучали мерно.

                    Верю

сердцу человеческому я.

...Толстыми подошвами скрипя,

проводник прошел и хлопнул дверью.

И светало.

     Дым стоял у окон,

обагренный маревом зари,

точно распускающийся кокон

с розовою бабочкой внутри,

 

Есть в движенье сладость и тревога.

Станция, внезапный поворот —

Жизнь моя — железная дорога,

вечное стремление вперед.

Желтые вокзальные буфеты,

фикусы, которым не цвести,

черные, холодные котлеты,

на стене суровые запреты,

тихое, щемящее «прости».

Слишком много дальних расстояний,—

только бы хватило кратких дней!

Слишком много встреч и расставаний

на вокзалах юности моей.

 

Где-то на далекой остановке,

синие путевки пролистав,

составитель, сонный и неловкий,

собирает экстренный состав.

И опять глухие перегоны,

запах дыма горький и родной.

И опять зеленые вагоны

пробегают линией одной.

И опять мелькают осторожно

вдольбереговые огоньки

по теченью железнодорожной

в горизонт впадающей реки.

Дальних рельс мерцанье голубое...

Так лети, судьба моя, лети!

Вот они,

     твои,

       перед тобою,

железнодорожные пути.

Чтоб в колесном гомоне и гуде,

чтоб в пути до самого конца

вкруг меня всегда дышали люди,

разные, несхожие с лица.

Чтобы я забыла боль и горесть

разочарований и невзгод,

чтобы мне навек осталась скорость,

вечное стремление вперед!

1938

 

ЗА КУЛИСАМИ

 

Идет спектакль,-

         испытанное судно,

покинув берег, в плаванье идет.

Бесповоротно, слаженно и трудно,

весь - действие,

     весь - точность,

            весь - расчет,

идет корабль.

       Поскрипывают снасти.

Идет корабль, полотнами шурша.

Встает актер, почти летя от счастья,

почти морскими ветрами дыша.

Пускай под гримом он в потоках пота,

пускай порой вздыхает о земле,

ведет корабль железная работа,

и он - матрос на этом корабле.

Он должен рассмешить и опечалить,

в чужие души истину вдохнуть,

поспорить с бурей, к берегу причалить

и стаю чаек с берега спугнуть!

1945

 

* * *

 

...И впервые мы проснулись рядом

смутным утром будничного дня.

Синим-синим, тихим-тихим взглядом

ты глядел безмолвно на меня.

 

Есть минута счастья и печали,

и черты меж них не провести...

Именно об этом мы молчали

первым утром страдного пути.

1946

 

* * *

 

Какая осень!

Дали далеки.

Струится небо,

землю отражая.

Везут медленноходые быки

тяжелые телеги урожая.

 

И я в такую осень родилась.

 

Начало дня

встает в оконной раме.

Весь город пахнет спелыми плодами.

Под окнами бегут ребята в класс.

А я уже не бегаю - хожу,

порою утомляюсь на работе.

А я уже с такими не дружу,

меня такие называют "тетей".

Но не подумай,

будто я грущу.

Нет!

Я хожу притихшей и счастливой,

фальшиво и уверенно свищу

последних фильмов легкие мотивы.

Пойду гулять

и дождик пережду

в продмаге или в булочной Арбата.

 

Мы родились

в пятнадцатом году,

мои двадцатилетние ребята.

Едва встречая первую весну,

не узнаны убитыми отцами,

мы встали

в предпоследнюю войну,

чтобы в войне последней

стать бойцами.

 

Кому-то пасть в бою?

А если мне?

О чем я вспомню

и о чем забуду,

прислушиваясь к дорогой земле,

не веря в смерть,

упрямо веря чуду.

А если мне?

 

Еще не заржаветь

штыку под ливнем,

не размыться следу,

когда моим товарищам пропеть

со мною вместе взятую победу.

Ее услышу я

сквозь ход орудий,

сквозь холодок последней темноты...

 

Еще едят мороженое люди

и продаются мокрые цветы.

Прошла машина,

увезла гудок.

Проносит утро

новый запах хлеба,

и ясно тает облачный снежок

голубенькими лужицами неба.

1935

 

* * *

 

Когда гуляют молния и гром,

когда гроза захлестывает дом,

в тепле постельном, в смутном полусне

одно и то же глухо снится мне.

Как будто я лежу на дне морском,

затянутая илом и песком,-

и никаких движений и дорог,

и никаких решений и тревог,

и никаких ни помыслов, ни дум,

и надо мной многопудовый шум,

и надо мной великая вода...

И, боже мой, как хочется тогда

в мир вечных битв, волнений и труда,

в сороковые милые года!

1947

 

КОЛОКОЛА

 

Колокольный звон над Римом

кажется почти что зримым,-

он плывет, пушист и густ,

он растет, как пышный куст.

 

Колокольный звон над Римом

смешан с копотью и дымом

и с латинской синевой,-

он клубится, как живой.

 

Как река, сорвав запруду,

проникает он повсюду,

заливает, глушит, топит

судьбы, участи и опыт,

волю, действия и думы,

человеческие шумы

и захлестывает Рим

медным паводком своим.

 

Колокольный звон над Римом

кажется неутомимым,-

все неистовей прилив

волн, идущих на прорыв.

Но внезапно миг настанет.

Он иссякнет, он устанет,

остановится, остынет,

как вода, куда-то схлынет,

и откатится куда-то

гул последнего раската,-

в землю или в небеса?

 

И возникнут из потопа

Рим, Италия, Европа,

малые пространства суши -

человеческие души,

их движения, их трепет,

женский плач и детский лепет,

рев машин и шаг на месте,

шум воды и скрежет жести,

птичья ярмарка предместий,

милой жизни голоса.

 

ЛЕНИНГРАД. ВЕСНА. 1946

 

Будний день похож на воскресенье.

На душе ни тягот, ни обид.

За окном смятение весеннее,

розовый исаакиевский гранит.

 

Теплый дождик... Спутанная пряжа

с Ладоги плывущих облаков...

Оползает краска камуфляжа

с крутолобых вечных куполов.

 

Ветром сдуем, дождиками смоем

черные твои, война, следы.

Далеко от глаз досужих скроем

знаки несмываемой беды.

 

Чтоб осталось время только славой,

утренним лучом над головой,

красотой, осанкой величавой,

розовым гранитом над Невой.

1946

 

* * *

Летний день заметно убывает.

Августовский ветер губы сушит.

Мелких чувств на свете не бывает.

Мелкими бывают только души.

Даже ревность может стать великой,

если прикоснется к ней Отелло...

А любви, глазастой, многоликой,

нужно, чтобы сердце пламенело,

чтоб была она желанной ношей,

непосильной для душонок хилых.

 

Что мне делать, человек хороший,

если я жалеть тебя не в силах?

 

Ты хитришь, меня же утешая,

притворяясь хуже и моложе:

дескать, мол, твоя любовь большая,

а моя поменьше,- ну и что же?

 

Мне не надо маленькой любови,

лучше уж пускай большое лихо.

...Лето покидает Подмосковье.

На минуту в мире стало тихо.

1945

 

* * *

 

Мне жалко радостей ребячьих,

которых больше в мире нет,-

одесских бубликов горячих,

дешевых маковых конфет.

 

Того волшебного напитка,

что ударял внезапно в нос.

Того целебного избытка

недоумений, сил и слез.

 

Мне жалко первых вдохновений,

идущих штормом на причал,

необратимости мгновений,

неповторимости начал.

 

Я буду жить, светло жалея

свой каждый миг, свой каждый путь.

Но если бы явилась фея

и предложила все вернуть...

 

За сполох чистый, сполох ранний

далеких радостей моих

я не отдам очарований

туманной памяти о них.

1946

 

* * *

 

Мне предначертано в веках,

из дома изгнанной войною,

пройти с ребенком на руках

чужой лесистой стороною,

 

узнать дорогу до конца,

хлебнуть мороза, зноя, пыли,

и плакать каплями свинца,

которыми тебя убили.

 

МУЗЫКА

 

Я в комнате той,

      на диване промятом,

где пахнет мастикой и кленом сухим,

наполненной музыкой и закатом,

дыханием,

      голосом,

            смехом твоим.

Я в комнате той,

      где смущенно и чинно

стоит у стены, прижимается к ней

чужое разыгранное пианино,

как маленький памятник жизни твоей.

Всей жизни твоей.

      До чего же немного!

Неистовый,

      жадный,

          земной,

             молодой,

ты засветло вышел.

       Лежала дорога

по вольному полю,

      над ясной водой.

Все музыкой было —

      взвивался ли ветер,

плескалась ли рыба,

            текла ли вода,

и счастье играло в рожок на рассвете,

и в бубен безжалостный била беда.

И сердце твое волновалось, любило,

и в солнечном дождике смеха и слез

все музыкой было,

       все музыкой было,

все пело, гремело, летело, рвалось.

И ты,

   как присягу,

        влюбленно и честно,

почти без дыхания слушал ее.

В победное медное сердце оркестра

как верило бедное сердце твое!

На миг очутиться бы рядом с тобою,

чтоб всей своей силою,

            нежностью всей

донять и услышать симфонию боя,

последнюю музыку жизни твоей.

Она загремела,

       святая и злая,

и не было звуков над миром грозной.

И, музыки чище и проще не зная,

ты,

  раненный в сердце,

       склонился пред ней.

Навеки.

      И вот уже больше не будет

ни счастья,

      ни бед,

           ни обид,

              ни молвы,

и ласка моя никогда не остудит

горячей, бедовой твоей головы.

Навеки.

Мои опускаются руки.

Мои одинокие руки лежат...

Я в комнате той,

      где последние звуки,

как сильные, вечные крылья, дрожат.

Я в комнате той,

            у дверей,

                  у порога,

у нашего прошлого на краю...

Но ты мне оставил так много, так много:

две вольные жизни —

              мою и твою.

Но ты мне оставил не жалобу вдовью

мою неуступчивую судьбу,

с ее задыханьями,

             жаром,

                 любовью,

с ночною тревогой, трубящей в трубу.

Позволь мне остаться такой же,

                           такою,

какою ты некогда обнял меня,

готовою в путь,

      непривычной к покою,

как поезда, ждущею встречного дня.

И верить позволь немудреною верой,

что все-таки быть еще счастью

                         и жить,

как ты научил меня,

            полною мерой,

себя не умея беречь и делить.

Всем сердцем и всем существом в человеке,

страстей и порывов своих не тая,

так жить,

      чтоб остаться достойной навеки

и жизни

      и смерти

            такой, как твоя.

1942

 

* * *

 

Над полем медленно и сонно

заката гаснет полоса.

Был день, как томик Стивенсона,

где на обложке паруса.

И мнилось: только этот томик

раскрой - начнутся чудеса...

Но рубленый веселый домик,

детей и женщин голоса...

Но суета, неразбериха,

не оторвешь и полчаса...

А там, глядишь: легко и тихо

в закате плавятся леса...

А там глядишь: уже на травы

ночная падает роса...

И ни чудес тебе, ни славы.

Напрасны храбрость и краса.

Но, может быть, еще мы в силе

и день еще не начался?

...Не трать бессмысленных усилий.

Закрой его. Не порть глаза.

1945

 

НАША СЛАВА

 

Я хожу широким шагом,

стукну в дверь, так будет слышно,

крупным почерком пишу.

Приглядел бы ты за мною,

как бы там чего не вышло,-

я, почти что не краснея,

на чужих ребят гляжу.

 

Говорят, что это осень.

Голые чернеют сучья...

Я живу на самом верхнем,

на десятом этаже.

На земле еще спокойно,

ну, а мне уж слышно тучу,

мимо наших светлых окон

дождь проносится уже.

 

Я не знаю, в чем различье

между осенью и летом.

На мое дневное небо

солнце выглянет нет-нет.

Говорят, что это осень.

Ну и что такого в этом,

если мне студеным утром

простучало двадцать лет.

 

О своих больших обидах

говорит и ноет кто-то.

Обошли, мол, вон оттуда,

да не кликнули туда...

Если только будет правда,

будет сила и работа,

то никто меня обидеть

не посмеет никогда.

 

О какой-то странной славе

говорит и ноет кто-то...

 

Мы, страною, по подписке,

строим новый самолет.

Нашей славе быть огромней

великана-самолета;

каждый все, что только может,

нашей славе отдает.

 

Мы проснемся. Будет утро...

Об одном и том же спросим...

Видишь: много я умею,

знаешь: многого хочу.

Побегу по переулку -

в переулке тоже осень,

и меня сырой ладошкой

лист ударит по плечу.

 

Это осень мне сказала:

"Вырастай, живи такою!"

Присягаю ей на верность,

крупным шагом прохожу

по камням и по дорогам...

 

Приглядел бы ты за мною,-

я, почти что не краснея,

на других ребят гляжу.

1935

 

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

 

Мы будем суровы и откровенны.

Мы лампу закроем газетным листом.

О самом прекрасном, о самом простом

разговаривать будем мы.

 

Откуда нашлись такие слова?

Неужто мы их придумали сами?

Тихими, тихими голосами

разговаривать будем мы.

 

Откуда мысли такие взялись?

Едва замолчав, начинаем снова.

Уже понимая друг друга с полслова,

разговаривать будем мы.

 

Откуда чувства такие пришли?

Наперебой, ничего не скрывая,

глаза от волнения закрывая,

разговаривать будем мы.

 

Что это, радость или печаль?

Не удивляясь, не понимая,

закуривая и спички ломая,

разговаривать будем мы.

 

Наконец наступит какой-то миг...

Почему побледнел ты? Уже светает.

Великая, радостная, святая,

перебив, оттеснив, растолкав слова,

властно вступает в свои права

любовь или дружба? Не знаю.

1938

 

ПЕСОК

 

В кибитках у колодцев ночевать

случалось и неделями подряд.

Хозяева укладывали спать

ногами к Мекке,—

           помни шариат!

В далекие кочевья ты проник,

не выучил, а понял их язык,

которому научит навсегда

слегка солоноватая вода.

 

Ты загорел под пламенем лучей,

с судьбой дехкан связал судьбу свою

Ты выводил отряд на басмачей

и потерял товарища в бою.

 

Был враг разбит.

           Но тихо друг лежал.

и кровь еще сочилась из виска.

Ты сам его обмыл и закопал

и взял с могилы горсточку песка.

И дальше жил, работал, отдыхал...

В колючие ветра и в лютый жар

живую воду запасал в меха,

на дальние колодцы уезжал.

Песок и небо тянутся кругом...

Сухой полынью пахнет хорошо...

 

Ты телеграммой вызван был в обком

и распрощался.

           И верблюд пошел

Верблюд пошел, вздыхая и пыля.

Цвели узбекистанские поля.

Навстречу из Ташкента шли сады,

Текли арыки, полные воды,

Стояли голубые тополя,

верхушкой доставая до звезды,

и сладко пахла теплая земля.

 

Партсекретарь ладонь держал у глаз,

другой рукой перебирал листы.

Партсекретарь сказал, что есть приказ,—

немедленно в Москву поедешь ты.

 

Ребята проводили на вокзал,

махнули тюбетейками вослед.

Ты многого, спеша, не досказал,

не разобрал: доволен или нет.

И огляделся только лишь в Москве.

Перед вокзалом разбивали сквер.

В киоске выпил теплое ситро.

«Каким трамваем?» —

         продавца спросил.

И улыбнулся:

         «Можно на метро!»

И улыбнулся:

         «Можно на такси!»

 

Направили во Фрунзенский райкам,

нагрузку дали, взяли на учет.

И так ты зажил, временем влеком.

Ему-то что! Оно, гляди, течет.

Оно спешит.

         И ты, и ты спеши.

Прислушивайся. Песню запевай.

Товарищи, как всюду, хороши.

Работы, как и всюду,— поспевай!

Загара не осталось и следа,

и все в порядке.

         Только иногда,

когда в Москве проходит первый дождь,

последний снег смывая с мостовой,

и ты с работы запоздно придешь,

негромко поздоровайся с женой.

Ты чувствуешь?

         Скорее выпей чай,

большую папиросу закури.

А спросит, что с тобой:

                  не отвечай.

А спросит, что с тобой:

                  не говори.

И сделай вид, как будто ты уснул,

зажмурь глаза, а сам лежи без сна...

 

В пустыне зацветает саксаул.

В пустыне начинается весна.

Внезапный ветер сладок и горяч.

Идут дожди. Слышней шакалий плач.

Идут дожди который день подряд,

и оползает глиняный дувал.

Перед райкомом рос кривой гранат.

Он вдруг, бывало, за ночь зацветал.

 

И тихо встань. И подойди к столу,

переступая с пятки на носок.

Там,

  в баночке,

         прижавшийся к стеклу,

живет руками собранный песок.

От одиночества и от тоски

он потускнел,

         он потемнел,

                  притих...

 

А там лежат начесами пески,

и ветер разворачивает их.

Насущный хлеб, насущная вода,

оазисы — цветные города,

где в улицах висит прозрачный зной,

стоят домишки к улице спиной,

они из глины, и они низки.

И посреди сгущающейся тьмы

бесшумные сухие старики

высоко носят белые чалмы.

 

Народ спешит.

         И ты, и ты спеши!

Скрипит арба, и кашляет верблюд.

На регистане новые бахши

«Последние известия» поют.

Один кончает и в поднос стучит,

глоточек чая пьет из пиалы.

...Безлунна ночь, дороги горячи,

и звезды невысокие белы...

 

Уже светает... За окном — Москва...

Шуршит в ладони горсточка песка.

«Не забывай своих земных дорог.

Ты с нами жил... Тебя мы помним, друг.

Ты нас любил... Ты много нам помог...»

 

Рабочий день восходит на порог,

и репродуктор запевает вдруг.

Как широка она и как стройна,

большая песня наступленья дня!

И в комнату врывается страна,

великими просторами маня,

звеня песками, травами шурша,

зовя вскочить, задумчивость стряхнуть,

сверкающие окна распахнуть,

освобожденным воздухом дыша,

ветрам республик подставляя грудь.

1936

 

* * *

Поезда Окружной дороги

раскричались, как петухи.

Встав на цыпочки на пороге,

входит утро в мои стихи,

 

прямо в душу мою, и будит

вечно тлеющий огонек

ожидания: что-то будет!-

день огромен, вечер далек.

 

Утро. В солнечных бликах, в громе,

полный песен и слов любви,

день, как целая жизнь, огромен,

задыхайся, спеши, живи!

 

Утро - первый листок в тетради

в золотые твои года.

Не поставить бы кляксы за день.

Утром кажется: никогда!

 

Утро - первая встреча в школе,

первый день сентября, первый класс.

Быть отличниками в нашей воле,

твердо верит каждый из нас.

 

Стало быть, мы повинны сами

в кляксах, в двойках, в тысяче бед,

за которые вечерами

неизбежно держать ответ.

1947

 

РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

 

Высокочтимые Капулетти,

глубокоуважаемые Монтекки,

мальчик и девочка - это дети,

В мире прославили вас навеки!

Не родовитость и не заслуги,

Не звонкое злато, не острые шпаги,

не славные предки, не верные слуги,

а любовь, исполненная отваги.

Вас прославила вовсе другая победа,

другая мера, цена другая...

Или все-таки тот, кто об этом поведал,

безвестный поэт из туманного края?

Хотя говорят, что того поэта

вообще на земле никогда не бывало...

Но ведь был же Ромео, была Джульетта,

страсть, полная трепета и накала.

И так Ромео пылок и нежен,

так растворилась в любви Джульетта,

что жил на свете Шекспир или не жил,

честное слово, неважно и это!

Мир добрый, жестокий, нежный, кровавый,

залитый слезами и лунным светом,

поэт не ждет ни богатства, ни славы,

он просто не может молчать об этом.

Ни о чем с человечеством не условясь,

ничего не спросив у грядущих столетий,

он просто живет и  живет, как повесть,

которой печальнее нет на свете.

 

* * *

 

С пулей в сердце

я живу на свете.

Мне еще нескоро умереть.

Снег идет.

Светло.

Играют дети.

Можно плакать,

можно песни петь.

 

Только петь и плакать я не буду.

В городе живем мы, не в лесу.

Ничего, как есть, не позабуду.

Все, что знаю, в сердце пронесу.

 

Спрашивает снежная, сквозная,

светлая казанская зима:

- Как ты будешь жить?

- Сама не знаю.

- Выживешь? -

Не знаю и сама.

- Как же ты не умерла от пули?

 

От конца уже невдалеке

я осталась жить,

не потому ли,

что в далеком камском городке,

там, где полночи светлы от снега,

где лихой мороз берет свое,

начинает говорить и бегать

счастье и бессмертие мое.

 

- Как же ты не умерла от пули,

выдержала огненный свинец?

 

Я осталась жить,

не потому ли,

что, когда увидела конец,

частыми, горячими толчками

сердце мне успело подсказать,

что смогу когда-нибудь стихами

о таком страданье рассказать.

 

- Как же ты не умерла от пули?

Как тебя удар не подкосил?

 

Я осталась жить,

не потому ли,

что, когда совсем не стало сил,

увидала

с дальних полустанков,

из забитых снегом тупиков:

за горами

движущихся танков,

за лесами

вскинутых штыков

занялся,

забрезжил

день победы,

землю осенил своим крылом.

 

Сквозь свои

и сквозь чужие беды

в этот день пошла я напролом.

1941

 

САМОЕ ГЛАВНОЕ

 

А разве ты не думаешь о прежнем?

 

...Над чайханой горели огоньки.

Бараньим жиром и железным стержнем

пылающие пахли шашлыки.

А я тебе напоминать не стану.

Чем попрекну тебя?

Какой виной?

Что пили мы из одного стакана

сухое виноградное вино?

Что мы клялись?

        Но главное не в этом!

 

...Обрушивалась горная река,

и засыпали мы перед рассветом

в гремящем кузове грузовика

на три минуты. И глядели хмуро,

разбуженные яростным толчком.

И город нас встречал комендатурой

и молодым военным городком.

 

В Нарыне пахло близостью границы,

на минарете муэдзин кричал;

мы поселились около больницы,

во флигеле у главного врача.

В райкоме шла проверка документов.

Сгущались очертания теней.

И вечером на выпуске студентов

районных курсов для учителей

мы пели "Волочаевку" по-русски,

от дружества киргизского пьяны,

и долго шли по переулкам узким

под солнцем ослепительной луны.

Кузнечик начал на высокой ноте,

короткое молчанье уловив.

Вот тут мы говорили о работе,

о творчестве, тревоге и любви.

И все, что мы друг другу обещали,

как самые прекрасные друзья,

ночные ветры Азии слыхали,

и Азию обманывать нельзя!

1936

 

* * *

Слезу из глаз, как искру из кремня,

хорошим словом высечь - что за диво!

Не в этом дело. Слово - не огниво,

и не слезой людское сердце живо.

Совсем не это мучает меня.

 

Встать на рассвете, на пороге дня,

сказать вперед шагающим:

"Счастливо!"

Отдать им песню, полную порыва,

хранящую, как верная броня,

от слов, звучащих праздно и фальшиво.

Спросить с людей не искры, а огня.

1946

 

СЧАСТЬЕ

 

Да останутся за плечами

иссык-кульские берега,

ослепительными лучами

озаряемые снега,

и вода небывалой сини,

и высокий простор в груди —

да останется все отныне

далеко, далеко позади!

Все, что сказано между нами,

недосказано что у нас...

 

...Песня мечется меж горами.

Едет, едет герой Манас.

Перевалы,

      обвалы,

            петли.

Горы встали в свой полный рост.

Он, как сильные люди, приветлив,

он, как сильные люди, прост.

Он здоровается, не знакомясь,

с населеньем своей страны...

 

Это только играет комуз —

три натянутые струны.

Это только орлиный клекот,

посвист каменных голубей...

 

И осталось оно далеко,

счастье этих коротких дней.

Счастье маленькое, как птица,

заблудившаяся в пути.

Горы трудные. Утомится.

Не пробьется. Не долетит.

Как же я без него на свете?

Притаилась я, не дыша...

 

Но летит неустанный ветер

с перевалов твоих, Тянь-Шань,

Разговаривают по-киргизски

им колеблемые листы.

Опьяняющий, терпкий, близкий,

ветер Азии, это ты!

Долети до московских предместий,

нагони меня у моста.

Разве счастье стоит на месте?

Разве может оно отстать?

 

Я мелодии не забыла.

Едет, едет герой Манас...

Наше счастье чудесной силы,

и оно обгоняет нас.

И пока мы с тобою в печали.

Только счастья не прогляди.

Мы-то думали: за плечами,

а оно уже впереди!

 

И в осеннее бездорожье,

по пустыне, по вечному льду,

если ты мне помочь не сможешь,

я одна до него дойду!

1936

 

ТРЕВОГА

 

Я замечаю, как мчится время.

Маленький парень в лошадки играет,

потом надевает шинель, и на шлеме

красная звездочка вырастает.

Мать удивится: "Какой ты высокий!"

Мы до вокзала его провожаем.

Он погибает на Дальнем Востоке.

Мы его именем клуб называем.

 

Я замечаю, как движется время.

 

Выйдем на улицу.

Небо синее...

 

Воспламеняя горючую темень,

падают бомбы на Абиссинию.

Только смятение.

Только шарит

негнущийся ветер прожекторов...

 

Маленький житель земного шара,

я пробегаю мимо домов.

Деревья стоят, как озябшие птицы,

мокрые перья на землю роняя.

Небо!

Я знаю твои границы.

Их самолеты мои охраняют.

 

Рядом со мною идущие люди,

может, мы слишком уж сентиментальны?

 

Все мы боимся, что сняться забудем

на фотографии моментальной,

что не останутся наши лица,

запечатлеется группа иная...

 

Дерево сада - осенняя птица -

мокрые перья на землю роняет.

 

Я замечаю, как время проходит.

 

Я еще столько недоглядела.

В мире, на белом свете, в природе

столько волнений и столько дела.

 

Нам не удастся прожить на свете

маленькой и неприметной судьбою.

Нам выходить в перекрестный ветер

грузных орудий дальнего боя.

 

Я ничего еще не успела.

Мне еще многое сделать надо.

Только успеть бы!

 

Яблоком спелым

осень нависла над каждым садом.

 

Ночь высекает и сушит слезы.

Низко пригнулось тревожное небо.

Дальние вспышки... Близкие грозы...

Земля моя,

правда моя,

потребуй!

1935

 

ТРИ ЗВЕЗДЫ

 

Осенний ветер пахнет снегом,

неверным, первым и сырым.

Привыкши к ветреным ночлегам,

мы в теплом доме плохо спим.

Обоим нам с тобой не спится,

хотя и тихо и темно.

Обоим нам с тобою мнится,

обоим чудится одно.

Что в нетерпенье и в тумане,

с крутого перевала мчась,

мы позабыли на Тянь-Шане

любви и жизни нашей часть.

Какая-то частица счастья

в ущелье ветром унеслась,

и вот без этой малой части

ничто не ладится у нас.

Так, может, лучше улыбнемся

и прежде, чем опять уснем,

высокой клятвой поклянемся,

что мы вернемся, мы вернемся

и позабытое найдем.

И будет труден путь во мраке

Обрывы... Пропасти... Вода...

И будет слышен лай собаки,

оберегающей стада.

И узкий месяц будет бледен,

но ярким будет солнце днем.

Но мы доедем, мы доедем

и позабытое найдем.

Что это?

      Слово?

          Вещь?

             Поступок?

 

...А ночи в городе длинны,

ночные лампы светят скупо,

и вовсе не видать луны.

А в городе и псы не лают,

и путник не стучится в дом...

Над ночью три звезды пылают,

как над неназванным стихом.

1936

 

* * *

 

Уже сентябрь за окном,

уже двенадцать дней подряд

все об одном и об одном

дожди-заики говорят.

Никто не хочет их понять.

Стоят притихшие сады.

Пересыпаются опять

крутые зернышки воды.

Но иногда проходит дождь.

...Тебе лишь кожанку надеть,

и ты пойдешь, и ты поймешь,

как не страшна природе смерть.

 

По синей грязи, по жнивью

иди, и думай, и свисти

о том, как много нужно вьюг

просторы эти занести.

Они найдутся и придут.

К твоим тяжелым сапогам,

к деревьям в ноги упадут

сплошные, спелые снега.

Мы к ним привыкнем...

 

                   И тогда

под каблуком засвищет лед,

шальная мутная вода

гремящим паводком пойдет.

Вокруг тебя и над тобой

взметнется зелень.

               И опять

пакеты почты посевной

вне очереди подавать.

А тут лежал когда-то снег...

А тут пищал когда-то лед...

Мы разве помним по весне

о том, что осень подойдет?

 

Утрами,

    только ото сна,

припоминаем мы слова.

И снова новая весна

нам неизведанно нова.

Тебе такой круговорот

легко и радостно понять.

 

Между камнями у ворот

трава прорежется опять.

 

Вот так же прорасти и нам

в иные годы и дела.

 

Трава не помнит, как она

безвестным зернышком была.

1935

 

УТРО МИРА

 

Три с лишком. Почти что четыре.

По-нашему вышло. Отбой.

Победа — хозяйка на пире.

Так вот ты какая собой!

 

Так вот ты какая! А мы-то

представить тебя не могли.

Дождем, как слезами, омыто

победное утро земли.

 

Победа! Не мраморной девой,

взвивающей мраморный стяг,—

начав, как положено, с левой

к походам приученный шаг,

 

по теплой дождливой погодке,

под музыку труб и сердец,

в шинели, ремнях и пилотке,

как в отпуск идущий боец,

 

Победа идет по дороге

в сиянии майского дня,

и люди на каждом пороге

встречают ее, как родня.

 

Выходят к бойцу молодому:

— Испей хоть водицы глоток.

А парень смеется: — До дому!—

и машет рукой на восток.

 

ЧЕЛОВЕКУ В ПУТИ

 

Я хочу быть твоею милой.

Я хочу быть твоею силой,

свежим ветром,

       насущным хлебом,

над тобою летящим небом.

 

Если ты собьешься с дороги,

брошусь тропкой тебе под ноги

без оглядки иди по ней.

 

Если ты устанешь от жажды,

я ручьем обернусь однажды,—

подойди, наклонись, испей.

 

Если ты отдохнуть захочешь

посредине кромешной ночи,

все равно —

     в горах ли, в лесах ли,—

встану дымом над кровлей сакли,

вспыхну теплым цветком огня,

чтобы ты увидал меня.

 

Всем, что любо тебе на свете,

обернуться готова я.

Подойди к окну на рассвете

и во всем угадай меня.

 

Это я, вступив в поединок

с целым войском сухих травинок,

встала лютиком у плетня,

чтобы ты пожалел меня.

 

Это я обернулась птицей,

переливчатою синицей,

и пою у истока дня,

чтобы ты услыхал меня.

 

Это я в оборотном свисте

соловья.

     Распустились листья,

в лепестках — роса.

             Это — я.

 

Это — я.

    Облака над садом...

Хорошо тебе?

      Значит, рядом,

над тобою — любовь моя!

 

Я узнала тебя из многих,

нераздельны наши дороги,

понимаешь, мой человек?

Где б ты ни был, меня ты встретишь

все равно ты меня заметишь

и полюбишь меня навек.

1939

 

ЯБЛОКИ

 

Сквозь перезревающее лето

паутинки искрами летят.

Жарко.

Облака над сельсоветом

белые и круглые стоят.

Осени спокойное начало.

Август месяц,

красный лист во рву.

Коротко и твердо простучало

яблоко, упавшее в траву.

Зерна высыхающих растений.

Голоса доносятся, дрожа.

И спокойные густые тени

целый день под яблоней лежат.

 

Мы корзины выстроим рядами.

Яблоки блестящи и теплы.

Над селом,

над теплыми садами

яблочно-румяный день проплыл.

Прошуршат корзины по дороге.

 

Сильная у девушки рука,

стройные устойчивые ноги,

яблочная краска на щеках.

Пыльный тракт,

просохшие низины,

двое хлопцев едут на возу.

Яркие, душистые корзины

на колхозный рынок довезут.

Красный ободок на папиросе...

Пес бежит по выбитым следам...

 

И большая солнечная осень

широко идет на города.

 

Это город -

улица и лица.

Небосклон зеленоват и чист.

На багряный клен

присела птица,

на плечо прохожему ложится

медленный,

широкий,

тихий лист.

Листья пахнут спелыми плодами,

на базарах - спелые плоды.

Осень машет рыжими крылами,

залетая птицею в сады,

в города неугасимой славы.

 

Крепкого осеннего литья

в звонкие стареющие травы

яблоки созревшие летят.

1934

 

 

Поэты

Алигер

Анненский

Антокольский

Апухтин

Асеев

Ахматова

Бальмонт

Батюшков

Баратынский

Бедный

Белый

Бестужев

Блок

Брюсов

Бунин

Глинка

Есенин

Лермонтов

Майков

Некрасов

Никитин

Пушкин

Тютчев

Фет

 

Другие проекты

Целитель Природа

Мой Петербург

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ГлавнаяРоманыСтихиПоэмыСказкиБиографии

 

Мир поэзии