Стихи Полонского я. п.

 

Страница 1  2 3  

А.А. Фет

Нет, не забуду я тот ранний огонек,
Который мы зажгли на первом перевале,
В лесу, где соловьи и пели и рыдали,
Но миновал наш май – и миновал их срок.
О, эти соловьи!.. Благословенный рок
Умчал их из страны калинника и елей
В тот теплый край, где нет простора для метелей.
И там, где жарче юг и где светлей восток,
Где с резвой пеною и с сладостным журчаньем
По камушкам ручьи текут, а ветерок
Разносит вздохи роз, дыша благоуханьем,
Пока у нас в снегах весны простыл и след,
Там – те же соловьи и с ними тот же Фет...
Постиг он как мудрец, что если нас с годами
Влечет к зиме, то – нам к весне возврата нет,
И – улетел за соловьями.
И вот, мне чудится, наш соловей–поэт,
Любимец роз, пахучими листами
Прикрыт, и – вечной той весне поет привет.
Он славит красоту и чары, как влюбленный
И в звезды и в грозу, что будит воздух сонный,
И в тучки сизые, и в ту немую даль,
Куда уносятся и грезы, и печаль,
И стаи призраков причудливых и странных,
И вздохи роз благоуханных.
Волшебные мечты не знают наших бед:
Ни злобы дня, ни думы омраченной,
Ни ропота, ни лжи, на все ожесточенной,
Ни поражений, ни побед.
Все тот же огонек, что мы зажгли когда–то,
Не гаснет для него и в сумерках заката,
Он видит призраки ночные, что ведут
Свой шепотливый спор в лесу у перевала.
Там мириады звезд плывут без покрывала,
И те же соловьи рыдают и поют.

1 февраля 1888

А. С. Пушкин

Читано автором в Москве, в день
открытия памятника Пушкину, в
1 заседании Общества Любителей
Российской Словесности, 6 июня
1880 года.

1

Пушкин - это возрожденье
Русской Музы,- воплощенье
Наших трезвых дум и чувств,
Это - незапечатленный
Ключ поэзии, священный
В светлой области искусств.

Это - эллинов стремленье
К красоте и лицезренье
Их божеств без покрывал,
Это - голос Немезиды,
Это девы Эвмениды
Окровавленный кинжал...

Это - вещего баяна
Струнный говор... свист Руслана...
И русалок голоса...
Это - арфа серафима,
В час, когда душа палима
Жаждой веры в небеса,

Это старой няни сказка,
Это молодости ласка,-
Огонек в степной глуши...
Это - слезы умиленья...
Это - смутное влеченье
Вечно жаждущей души...

2

Свой в столицах, на пирушке,
В сакле, в габоре, в лачужке,
Пушкин чуткою душой
Слышит друга голос дальний,-
Песню Грузии печальной...
Бред цыганки кочевой...

Слышит крик орла призывный,
Слышит ропот заунывный
Океана в бурной мгле,-
Видит небо без лазури
И,- что краше волн и бури,-
Видит деву на скале...

Знает горе, нам родное...
И разгулье удалое,-
И сердечную тоску...
Но не падает усталый -
И, как путник запоздалый,
Сам стучится к мужику.

Ничего не презирая,
В дымных избах изучая
Дух и склад родной страны,
Чуя русской жизни трепет,
Пушкин - правды первый лепет,
Первый проблеск старины...

3

Пушкин - это эхо славы
От Кавказа до Варшавы,
От Невы до всех морей,-
Это - сеятель пустынный,
Друг свободы, неповинный
В лжи и злобе наших дней.

Это - гений, все любивший,
Все в самом себе вместивший -
Север, Запад и Восток...
Это - тот «ничтожный мира»,
Что, когда бряцала лира,
Жег сердца нам, как пророк.

Это - враг гордыни праздной,
В жертву сплетни неотвязной
Светом преданный,- враждой,
Словно тернием,повитый,
Оскорбленный и убитый
Святотатственной рукой...

Поэтический мессия
На Руси, он, как Россия,-
Всеобъемлющ и велик...
Ныне мы поэта славим -
И на пьедестале ставим
Прославляющий нас лик...

1880

Аллегория

Я еду – мрак меня гнетет –
И в ночь гляжу я; огонек
Навстречу мне то вдруг мелькнет,
То вдруг, как будто ветерок
Его задует, пропадет...–
Уж там не станция ли ждет
Меня в свой тесный уголок?..

Ну что ж!.. Я знаю наперед –
Возница слезет с облучка,
И кляч усталых отпряжет,
И, при мерцаньи ночника,
В сырой покой меня сведет
И скажет: ляг, родной мой, вот
Дощатый одр – засни пока...

А ну, как я, презрев покой,
Не захочу – не лягу спать,
И крикну: «Живо, хрыч седой,
Вели мне лошадей менять!..
Да слушай ты... впряги не кляч –
Лихих коней, чтоб мог я вскачь
Опередивших нас догнать..

Чтоб мог прижать я к сердцу вновь
Все, что вперед умчал злой рок:
Свободу – молодость – любовь, –
Чтоб загоревшийся восток
Открыл мне даль – чтоб новый день
Рассеял этой ночи тень
Не так, как этот огонек».

1876

* * *

Ах, как у нас хорошо на балконе, мой милый! смотри –
Озеро светит внизу, отражая сиянье зари;
Белый там нежится лебедь, в объятьях стихии родной,
И не расстанется с ней, как и ты, друг мой милый,
со мной...
Сколько ты мне ни толкуй, что родная стихия твоя –
Мир, а не жаркое солнце, не грудь молодая моя!

Беглый

— Ты куда, удалая ты башка?
Уходи ты к лесу темному пока:
Не сегодня–завтра свяжут молодца.
Не ушел ли ты от матери–отца?
Не гулял ли ты за Волгой в степи?
Не сидел ли ты в остроге на цепи?

«Я сидел и в остроге на цепи,
Я гулял и за Волгой в степи,
Да наскучила мне волюшка моя,
Воля буйная, чужая, не своя.
С горя, братцы, изловить себя я дал —
Из острога, братцы, с радости бежал.

Как в остроге–то послышалося нам,
Что про волю–то читают по церквам,—
Уж откуда сила–силушка взялась:
Цепь железная, и та, вишь, порвалась!
И задумал я на родину бежать;
Божья ночка обещалась покрывать.

Я бежал — ног не чуял под собой...
Очутился на сторонушке родной,
Тут за речкой моя матушка живет,
Не разбойничка, а сына в гости ждет.
Я сначала постучуся у окна —
Выходи, скажу, на улицу, жена!

Ты не спрашивай, в лицо мне не гляди,
От меня, жена, гостинчика не жди.
Много всяких я подарков тебе нес,
Да, вишь, как–то по дороге все растрес;
Я вина не пил — с воды был пьян,
Были деньги — не зашил карман.

Как нам волю–то объявят господа,
Я с воды хмелен не буду никогда;
Как мне землю–то отмерят на миру —
Я в кармане–то зашью себе дыру.
Буду в праздники царев указ читать...
Кто же, братцы, меня может забижать?»

— Ты куда, удалая ты башка?
Уходи ты к лесу темному пока.
Хоть родное–то гнездо недалеко,—
Ночь–то месячна: признать тебя легко.
Знать, тебе в дому хозяином не быть,
По дорогам, значит, велено ловить.

1861

Безумие горя

Когда, держась за ручку гроба,
Мой друг! в могилу я тебя сопровождал -
Я думал: умерли мы оба -
И как безумный - не рыдал.
И представлялось мне два гроба:
Один был твой - он был уютно-мал,
И я его с тупым, бессмысленным вниманьем
В сырую землю опускал;
Другой был мой - он был просторен,
Лазурью, зеленью вокруг меня пестрел,
И солнца диск, к нему прилаженный, как бляха
Роскошно золоченая, горел.
Когда твой гроб исчез, забросанный землею,
Увы! мой - все еще насмешливо сиял,
И озирался я, покинутый тобою,
Душа души моей!- и смутно сознавал,
Как не легко в моем громадно-пышном гробе
Забыться - умереть настолько, чтоб забыть
Любви утраченное счастье,
Свое ничтожество и - жажду вечно жить.
И порывался я очнуться - встрепенуться -
Подняться - вечную мою гробницу изломать -
Как саван сбросить это небо,
На солнце наступить и звезды разметать -
И ринуться по этому кладбищу,
Покрытому обломками светил,
Туда, где ты - где нет воспоминаний,
Прикованных к ничтожеству могил.

1860

Белая ночь

Дым потянуло вдаль, повеяло прохладой.
Без тени, без огней, над бледною Невой
Идет ночь белая — лишь купол золотой
Из–за седых дворцов, над круглой колоннадой,
Как мертвеца венец перед лампадой,
Мерцает в высоте холодной и немой.
Скажи, куда идти за счастьем, за отрадой,
Скажи, на что ты зол, товарищ бедный мой?!
Вот — темный монумент вознесся над гранитом...
Иль мысль стесненная твоя
Спасенья ищет в жале ядовитом,
Как эта медная змея
Под медным всадником, прижатая копытом
Его несущего коня...

1862

* * *

Блажен озлобленный поэт,
Будь он хоть нравственный калека,
Ему венцы, ему привет
Детей озлобленного века.

Он как титан колеблет тьму,
Ища то выхода, то света,
Не людям верит он – уму,
И от богов не ждет ответа.

Своим пророческим стихом
Тревожа сон мужей солидных,
Он сам страдает под ярмом
Противоречий очевидных.

Всем пылом сердца своего
Любя, он маски не выносит
И покупного ничего
В замену счастия не просит.

Яд в глубине его страстей,
Спасенье – в силе отрицанья,
В любви – зародыши идей,
В идеях – выход из страданья.

Невольный крик его – наш крик.
Его пороки – наши, наши!
Он с нами пьет из общей чаши,
Как мы отравлен – и велик.

1872

Бэда–проповедник

Был вечер; в одежде, измятой ветрами,
Пустынной тропою шел Бэда слепой;
На мальчика он опирался рукой,
По камням ступая босыми ногами, –
И было все глухо и дико кругом,
Одни только сосны росли вековые,
Одни только скалы торчали седые,
Косматым и влажным одетые мхом.

Но мальчик устал; ягод свежих отведать,
Иль просто слепца он хотел обмануть:
«Старик!– он сказал, – я пойду отдохнуть;
А ты, если хочешь, начни проповедать:
С вершин увидали тебя пастухи...
Какие–то старцы стоят на дороге...
Вон жены с детьми! говори им о боге,
О сыне, распятом за наши грехи».

И старца лицо просияло мгновенно;
Как ключ, пробивающий каменный слой,
Из уст его бледных живою волной
Высокая речь потекла вдохновенно –
Без веры таких не бывает речей!..
Казалось – слепцу в славе небо являлось;
Дрожащая к небу рука поднималась,
И слезы текли из потухших очей.

Но вот уж сгорела заря золотая
И месяца бледный луч в горы проник,
В ущелье повеяла сырость ночная,
И вот, проповедуя, слышит старик –
Зовет его мальчик, смеясь и толкая:
«Довольно!.. пойдем!.. никого уже нет!»
Замолк грустно старец, главой поникая.
Но только замолк он – от края до края:
«Аминь!» – ему грянули камни в ответ.

1840–1845

В альбом К. Ш...

Писатель, если только он
Волна, а океан – Россия,
Не может быть не возмущен,
Когда возмущена стихия.
Писатель, если только он
Есть нерв великого народа,
Не может быть не поражен,
Когда поражена свобода.

1865

В глуши

Для кого расцвела? для чего развилась?
Для кого это небо - лазурь ее глаз,
Эта роскошь - волнистые кудри до плеч,
Эта музыка - уст ее тихая речь?

Ясно может она своим чутким умом
Слышать голос души в разговоре простом;
И для мира любви и для мира искусств
Много в сердце у ней незатронутых чувств.

Прикоснется ли клавиш - заплачет рояль...
На ланитах - огонь, на ресницах - печаль...
Подойдет ли к окну - безотчетно-грустна,
В безответную даль долго смотрит она.

Что звенит там вдали - и звенит и зовет?
И зачем там в степи пыль столбами встает?
И зачем та река широко разлилась?
Оттого ль разлилась, что весна началась?

И откуда, откуда тот ветер летит,
Что, стряхая росу, по цветам шелестит,
Дышит запахом лип и, концами ветвей
Помавая, влечет в сумрак влажных аллей?

Не природа ли тайно с душой говорит?
Сердце ль просит любви и без раны болит?
И на грудь тихо падают слезы из глаз...
Для кого расцвела? для чего развилась?

1855

В гостиной

…………………. .
В гостиной сидел за раскрытым столом мой отец,
Нахмуривши брови, сурово хранил он молчанье;
Старуха, надев как–то набок нескладный чепец,
Гадала на картах; он слушал ее бормотанье.
Немного подальше, тайком говоря меж собой,
Две гордые тетки на пышном диване сидели,
Две гордые тетки глазами следили за мной
И, губы кусая, с насмешкой в лицо мне глядели.
А в темном углу, опустя голубые глаза,
Не смея поднять их, недвижно сидела блондинка.
На бледных ланитах ее трепетала слеза,
На жаркой груди высоко поднималась косынка.

1844

В день пятидесятилетнего юбилея А.А. Фета

Ночи текли - звезды трепетно в бездну лучи свои
сеяли...
Капали слезы,- рыдала любовь; и алел
Жаркий рассвет, и те грезы, что в сердце мы тайно
лелеяли,
Трель соловья разносила - и бурей шумел
Моря сердитого вал - думы зрели, и - реяли
Серые чайки...
Игру эту боги затеяли;
В их мировую игру Фет замешался и пел...

Песни его были чужды сует и минут увлечения,
Чужды теченью излюбленных нами идей; -
Песни его вековые - в них вечный закон тяготения
К жизни - и нега вакханки, и жалоба фей -
В них находила природа свои отражения.
Были невнятны и дики его вдохновения
Многим; но тайна богов требует чутких людей.

Музыки выспренний гений недаром любил сочетания
Слов его, спаянных в «нечто» душевным огнем,
Гений поэзии видел в стихах его правды мерцание,
Капли, где солнце своим отраженным лучом
Нам говорило: «Я солнце!» И пусть гений знания
С вечно пытливым умом, уходя в отрицание,
Мимо проходит!- наш Фет русскому сердцу знаком...

1889

* * *

В дни, когда над сонным морем
Духота и тишина,
В отуманенном просторе
Еле движется волна.

Если ж вдруг дохнет над бездной
Ветер, грозен и могуч,
Закипит волна грознее
Надвигающихся туч...

И помчится, точно в битву
Разъяренный шпорой конь,
Отражая в брызгах пены
Молний солнечный огонь.

И рассыпавшись о скалы,
Изомнет у берегов
Раскачавшиеся перья
Прошумевших тростников...

1876

В дурную погоду

Пусть говорят, что наша молодежь
Поэзии не знает - знать не хочет,-
И что ее когда-нибудь подточит
Под самый под корень практическая ложь,-
Пусть говорят, что это ей пророчит
Один бесплодный путь к бесславию, что ей
Без творчества, как ржи без теплых, ясных дней
Не вызреть...
Выхожу один я в чисто поле
И чувствую - тоска! и дрогну поневоле.
Так сыро,- сиверко!..
И что это за рожь!
Местами зелена, местами низко клонит
Свои колосики к разрыхленной земле
И точно смята вся; а в бледно-серой мгле
Лохмотья туч над нею ветер гонит...
Когда же, наконец, дождусь я ясных дней!
Поднимется ль опять дождем прибитый колос?
Иль никогда среди родимых мне полей
Не отзовется мне ретивой жницы голос,
И не мелькнет венок из полевых цветов
Над пыльным золотом увесистых снопов?!.

1875

В мае 1867

Это - весна!
Небо глядит сентябрем,
Жутко сидеть у окна;
Мгла за окном.
Льдины плывут,- тучи,- холод,-
Дышит миазмами город...
Это - весна!

Это - весна!
О, лихорадочный бред!
В поле трава чуть видна -
Листика нет.
По саду чинно гуляя,
Дрогнут поклонники мая...-
Это - весна!

Это - весна!
О! если русский народ
Так же встает ото сна,
Так же цветет!..-
Прелесть такого расцвета
Не вдохновит и поэта...-
Это - весна!

Это - весна!
Дайте ж тепла, чтоб порой
Веяло мне из окна
Свежей грозой,-
Чтоб солнце, как сердце, горело,-
Чтоб все говорило и пело:
Здравствуй, весна!

1867

В осеннюю темь
(Отрывок)
…………. . .
…………. . .
Вечера настали мглистые –
Отсырели камни мшистые;
И не цветиками розовыми,
Не листочками березовыми,
Не черемухой в ночном пару,
Пахнет, веет во сыром бору –
Веет тучами сгустившимися,
Пахнет липами – свалившимися,
Или мокрых листьев ворохом;
Тишина пугает шорохом...
Только там, за речкой тинистою,
Что–то злое и порывистое
С гулом по лесу промчалося,
Словно смерти испугалося...
Что со мной!.. Чего спасительного
Или хоть бы утешительного
Ожидать от лесу темного,
В сон и холод погруженного?
Пусть другой тут с горя топится!..
Сердце жить еще торопится...
Чувство тайное, весеннее,
Будь смелей и откровеннее –
Выручай свою возлюбленную,
Злыми сплетнями погубленную!
Пусть ее – мою красавицу,
Сироту и бесприданницу –
Силой выдали за пьяницу...
Знаю я тебя, пиявицу,
Моего лихого ворога!!
Ты купил ее недорого, –
Только я возьму недешево –
Ничего не жди хорошего!..

В потемках

Один проснулся я и – вслушиваюсь чутко,
Кругом бездонный мрак и – нет нигде огня.
И сердце, слышу я, стучит в виски... мне жутко...
Что, если я ослеп! Ни зги не вижу я,
Ни окон, ни стены, ни самого себя!..
И вдруг, сквозь этот мрак глухой и безответный,
Там, где гардинами завешено окно,
С усильем разглядел я мутное пятно –
Ночного неба свет... полоской чуть заметной.
И этой малости довольно, чтоб понять,
Что я еще не слеп и что во мраке этом
Все, все пророчески полно холодным светом,
Чтоб утра теплого могли мы ожидать.

28 декабря 1892

В потерянном раю

………….
Уже впервые дымной мглою
Подернут был Едемский сад,
Уже пожёлкнувшей листвою
Усеян синий был Ефрат,

Уж райская не пела птица —
Над ней орел шумел крылом,
И тяжело рычала львица,
В пещеру загнанная львом.

И озирал злой дух с презреньем
Добычу смерти — пышный мир
И мыслил: смертным поколеньям
Отныне буду я кумир.

И вдруг, он видит, в райской сени,
Уязвлена, омрачена,
Идет, подобно скорбной тени,
Им соблазненная жена.

Невольно прядью кос волнистых
Она слегка прикрыла грудь,
Уже для помыслов нечистых
Пролег ей в душу знойный путь.

И, ей десницу простирая,
Встает злой дух,— он вновь готов,
Ей сладкой лестью слух лаская,
Петь о блаженстве грешных снов.

Но что уста его сковало?
Зачем он пятится назад?
Чем эта жертва испугала
Того, кому не страшен ад?

Он ждал слезы, улыбки рая,
Молений, робкого стыда...
И что ж в очах у ней?— такая
Непримиримая вражда,

Такая мощь души без страха,
Такая ненависть, какой
Не ждал он от земного праха
С его минутной красотой.

Грозы божественной сверканье —
Тех молний, что его с небес
Низвергли — не без содроганья
В ее очах увидел бес,

И в мглу сокрылся привиденьем,
Холодным облаком осел,
Змеей в траву прополз с шипеньем,
В деревьях бурей прошумел.

Но сила праведного гнева
Земного рая не спасла,
И канула слеза у древа
Познания добра и зла...

1876

В прилив

На заре, в прилив, немало
Чуд и раковин морских
Набросала мне наяда
В щели скал береговых;
И когда я дар богини
Торопился подбирать,
Над морским прибоем стала
Нагота ее сверкать.
Очи вспыхнули звездами,
Жемчуг пал дождем с волос...
«И зачем тебе все это?!.» -
Прозвучал ее вопрос.
«А затем, чтоб дар твой резать,
Жечь,- вникать и изучать...»
И наяда, подгоняя
Волны, стала хохотать.
«А!- сказала,- ты и мною
Не захочешь пренебречь!
Но меня ты как изучишь?
Резать будешь или жечь?..»
И наяды тело с пеной
Поднялось у самых скал,
На груди заря взыграла,
Ветер кудри всколыхал.
«Нет,- сказал я, вздрогнув сердцем,-
Нет в науке ничего
Разлагающего чары
Обаянья твоего».
И пока зари отливы
Колыхал лазурный вал,
Я забыл дары богини -
Я богиню созерцал.

В саду

Мы празднуем в саду прощальный наш досуг.
Прощай! пью за твое здоровье, милый друг!–
И солнцу, что на все наводит зной, не жарко,
И льду не холодно, и этот пышный куст
Своих не знает роз, и даже эта чарка
Не знает, чьих она касалась жарких уст.
И блеск, и шорохи, и это колыханье
Деревьев – все полно блаженного незнанья;
А мы осуждены отпраздновать страданье,
И холод сознаем и пламенный недуг...
Прощай! пью за твое здоровье, милый друг!

В телеге жизни

С утра садимся мы в телегу...
Пушкин

К моей телеге я привык,
Мне и ухабы нипочем...
Я только дрогну, как старик,
В холодном воздухе ночном...
Порой задумчиво молчу,
Порой отчаянно кричу:
– Пошел!.. Валяй по всем по трем.

Но хоть кричи, бранись иль плачь –
Молчит, упрям ямщик седой:
Слегка подстегивая кляч,
Он ровной гонит их рысцой;
И шлепает под ними грязь,
И, незаметно шевелясь,
Они бегут во тьме ночной.

1876

В хвойном лесу

Лес, как бы кадильным дымом
Весь пропахнувший смолой,
Дышит гнилью вековою
И весною молодой.

А смолу, как слезы, точит
Сосен старая кора,
Вся в царапинах и ранах
От ножа и топора.

Смолянистым и целебным
Ароматом этих ран
Я люблю дышать всей грудью
В теплый утренний туман.

Ведь и я был также ранен –
Ранен сердцем и душой,
И дышу такой же гнилью
И такою же весной...

1888, Ф. ж.д. Райвола

Вальс

Надежды вальс зовет, звучит-
И замирая занывает;
Он тихо к сердцу подступает,
И сердцу громко говорит:

Среди безчисленных забав,
Среди страданий быстротечных-
Каких страстей ты хочешь вечных,
Каких ты хочешь вечных прав?

Напрасных благ не ожидай!
Живи кружась под эти звуки,
И тайных ран глухие муки
Не раздражай, а усыпляй!

Когда ж красавица пройдет
Перед тобой под маской черной
И руку с нежностью притворной
Многозначительно пожмёт;

Тогда ослепни и пылай!-
Лови летучие мгновения
И на пустые уверенья
Минутным жаром отвечай!

Вдова

Уж не ты ли знаком
С чернобровой вдовой,
Что живет, без родни,
За Москвою-рекой?..

Что на утренний звон,
В темь и холод весь пост
Ходит слезы ронять
На церковный помост.

Страшно ей, говорят,
В образнице своей;
Где же ей замолить
Чары грешных ночей?..

Погляди, за толпой
Не она ли видна
Вся в кадильном дыму
У сырого окна?..

Бродит утренний свет,-
Тускло светит свеча;
Но в кромешной ночи
Ее глаз - ни луча...

Много дум, гордых дум
В их застынувшей мгле;
Но смиренья печать
На лилейном челе...

Говорят, ее муж,
Хоть и скряга он был,
В шелк ее наряжал,
Бриллианты дарил,

Да на днях,говорят,
На своем сундуке
Умер, стиснув ключи
В посинелой руке.

От чего умер?- глух
Был обычный вопрос:
И в могилу его
Проводили без слез.

Но покойника дух,
Видно, сам над собой
В эту ночь простонал
За Москвою-рекой.

Его буря несла,
Он метелицу нес,-
И недаром завыл
На цепи его пес.

Тень хозяина шла,
К дому шла, яко дым,-
А хозяйка его
Обнималась с другим...

С жемчугом на груди
И с кольцом на руке,
Целовалась она
На пустом сундуке.

Не спасли его вклад
Ни печать, ни зарок...
Для кого ж потайной
Отомкнулся замок?

Отчего вещий страх,
Словно жало змеи,
Присосался к ее
Беззащитной любви?..

Вдруг тревожнее стал
Молодой голосок,
Засверкал на руке
Бриллиант-огонек...

Она пряди волос
Оправлять начала...-
В двери мертвая тень
Незаметно вошла.

И с тоской на душе,
С страшно бледным лицом,
Молодая вдова
Оглянулась кругом...

Мутно стало в очах,
Сжал ей сердце недуг,
И шепнула она:
«Уходи, милый друг!

Уж к заутрени звон
Прозвонил... Уж потух
Лунный свет... на дворе
Загорланил петух...

Уходи, милый мой!
Эти звуки кричат,
Что покойный мой муж
Принял медленный яд.

Отчего я дрожу,
Точно совесть моя
Нечиста?.. Уходи...
Я не выдам тебя...

Иногда слышу я
Над собой адский смех...
Кто мне душу спасет,-
Кто отмолит мой грех?!.»

С этой скорбной душой,
С этой милой вдовой
Уж не ты ли знаком?..
Не бледней, милый мой!

1895

Вечер

Зари догорающей пламя
Рассыпало по небу искры,
Сквозит лучезарное море;
Затих по дороге прибрежной
Бубенчиков говор нестройный,
Погонщиков звонкая песня
В дремучем лесу затерялась,
В прозрачном тумане мелькнула
И скрылась крикливая чайка.
Качается белая пена
У серого камня, как в люльке
Заснувший ребенок. Как перлы,
Росы освежительной капли
Повисли на листьях каштана,
И в каждой росинке трепещет
Зари догорающей пламя.

Вечерний звон

Вечерний звон... не жди рассвета;
Но и в туманах декабря
Порой мне шлет улыбку лета
Похолодевшая заря...

На все призывы без ответа
Уходишь ты, мой серый день!
Один закат не без привета...
И не без смысла – эта тень...

Вечерний звон – душа поэта,
Благослови ты этот звон...
Он не похож на крики света,
Спугнувшего мой лучший сон.

Вечерний звон... И в отдаленье,
Сквозь гул тревоги городской,
Ты мне пророчишь вдохновенье,
Или – могилу и покой.

Но жизнь и смерти призрак – миру
О чем–то вечном говорят,
И как ни громко пой ты, – лиру
Колокола перезвонят.

Без них, быть может, даже гений
Людьми забудется, как сон, –
И будет мир иных явлений,
Иных торжеств и похорон.

1890

Вложи свой меч

(Немецкому народу)

Недаром создал ты порядок, полный сил,
И воспитал в себе отвагу:
Твой враг, как пленник,— отдал шпагу,
Как император — скипетр уронил;
Во всеоружии ты встал и отрезвил
Войнолюбивое, слепое племя —
И опасения свои угомонил,—
Так, совершил ты все, что подсказало время.
Довольно! Зло войны должно иметь предел...
И если слава — твой удел,
Ты будешь истинно великою державой,
Гнушаясь варварскою славой
Над пеплом городов, среди кровавых тел...

«Довольно!!— говорили мы,
С младенчества тобой повитые умы,
Недальновидные соседи.—
Довольно пороху, каленой стали, меди,
Свинцу и чугуна,— их гул, их дым и гром
Сливает реки слез с победным торжеством;
Твои трофеи — символы печали,
Тоски и ужасов».— «Довольно!»— восклицали
Все, для которых идеал
То человечности, то правды, то свободы
Ты так роскошно в блеск и звуки облекал,
Когда к лобзанью призывал
Устами Шиллера1 весь мир и все народы.
………………. .
Все изменилось!—
Юноши твои
Уже не жаждут мировой любви,
Искусство их — военное искусство...
(Наука с увлеченьем пушки льет...)
………………. .
И тот лишь у тебя великий патриот,
Кто из презрительного чувства
К другим народам говорит,
Что сам господь тебе велит
Восток и Запад онемечить!
………………. .
С почетом принял ты под свой покров того,
Кто мог — и смел тебе недавно поперечить,
Кто думал произвол собой увековечить
И пал от произвола своего,—
С почетом принял — и, клевретами его
Обезоруженный, народ пошел калечить.
Венчая славою безнравственный успех,
Инстинктам дикаря послушен,
Теперь ты, как палач, стоишь в виду у всех,
И к воплям жертвы равнодушен.
Ты ей на горло наступил,
Ты в ней одобрил дух измены,
Ты, как на плахе, раздробил
Ее трепещущие члены...

На мертвые тела жен, стариков, детей
Косясь, внесешь ли ты в Париж грабеж повальный
Или почтишь их тризной погребальной
И лицемерный гимн споешь царю царей?!.
О просвещеннейший народ!
О наш великий просветитель!
Знай, если Франция падет,—
С ее могилы встанет мститель.
Он проскользнет к тебе, как змей,
Он даст тебе понять всю силу
Полураздавленных идей,
Не поместившихся в могилу...
Он, Немезида наших дней,
Тебе,— едва лишь из трофеев
Ты выкроишь венки для всех своих страстей,—
Руками тысячи пигмеев
Расставит тысячи сетей...
И если ты — хоть это знаешь,
Свои надежды возлагаешь
На мудрость собственных детей,—
Чтоб эта мудрость не зачахла,
Скорей вложи твой меч и руку ту отмой,
Которая грозой пороховой,
Кровавым запахом пропахла...

1870

Влюбленный месяц

(Посв. М.Л. Златковскому)

Моя барышня по садику гуляла,
По дорожке поздно вечером ходила –
С бриллиантиком колечко потеряла,
С белой ручки его, видно, обронила.

Как ложилась на кроватку, спохватилась;
Спохватившись, по коврам его искала...
Не нашла она колечка – обозлилась, –
Меня, бедную, воровкой обозвала.

И не знала я с тоски, куда деваться;
Хоть бы матушка воскресла – заступилась!..
Вышла в садик я тихонько прогуляться,
Увидала ясный месяц – застыдилась.

Слышу, месяц говорит мне – сам сияет:
«Не пугайся меня, красная девица!
Бедный месяц, как и ты, всю ночь блуждает,
И ему под темным пологом не спится.

И недаром в эту ночь я вышел – светел:
Много горя, много девушек видал я,
А как барышню твою вечор заметил,
О каком–то тихом счастье возмечтал я.

Как вечор она по садику гуляла –
Плечи белые, грудь белую раскрыла...–
Ты скажи мне, не по мне ль она скучала,
На сырой песок слезинку уронила?..»

Встрепенулось во мне сердце ретивое...
Наклонилась я к дорожке – увидала
Не слезинку, а колечко дорогое,
И обмолвилась я – месяцу сказала:

«Мою барышню любовь не беспокоит,
Ни по ком она, красавица, не плачет,
Много денег ей колечко это стоит,
Имя ж честное мое не много значит...

И свети ты хоть над целою землею –
Не дождешься ты любви от белоручки!..» –
И закапали серебряной росою
Слезы месяца, и спрятался он в тучки.

С той поры, когда я, бедная, горюя,
Выхожу одна поплакать на крылечко, –
Бедный месяц! бедный месяц!– говорю я, –
Хоть с тобой мне перекинуть дай словечко...

1868

* * *

Вот и ночь... К ее порогу
Он пришел, едва дыша:
Утомился ли он медля?
Опоздал ли он спеша?..

Сел и шляпу снял, и, бледный,
К ней наверх в окно глядит;
И, прислушиваясь, тихо,
Точно бредит, говорит:

– Милый ангел! Будь покойна –
Я к тебе не постучусь...
Вижу свет твоей лампады
И безумствую – молюсь...

За тебя ли, за себя ли
Я молюсь, не знаю сам.
Ни глазам твоим не верю,
Ни лампаде, ни звездам.

Ведь они, все эти звезды,
Как и твой небесный взгляд,
И горят, и в душу смотрят –
И неправду говорят...

Ведь они, все эти звезды,
Никогда не скажут мне,
Кто сейчас твою лампаду
Погасил, мелькнув в окне.

Или это промелькнуло
Отражение луны?..
Или это – греза ночи,
Шорох знойной тишины?

Или это – у забора
Ветерок шуршит листвой?
Нет!.. Я слышу смех влюбленных
Над моей смешной слезой.

И, как тень, с ее порога
Поднялся он, чуть дыша...
Утомился ли он медля,
Опоздал ли он спеша?..

* * *

Время новое повеяло — смотри,
Время новое повеяло крылом:
У одних глаза вдруг вспыхнули огнем,
Словно луч в лицо ударил от зари,
У других глаза померкли и чело
Потемнело, словно облако нашло...

Встреча

Вчера мы встретились; – она остановилась –
Я также – мы в глаза друг другу посмотрели.
О боже, как она с тех пор переменилась;
В глазах потух огонь, и щеки побледнели.
И долго на нее глядел я молча строго –
Мне руку протянув, бедняжка улыбнулась;
Я говорить хотел – она же ради бога
Велела мне молчать, и тут же отвернулась,
И брови сдвинула, и выдернула руку,
И молвила: «Прощайте, до свиданья»,
А я хотел сказать: «На вечную разлуку
Прощай, погибшее, но милое созданье».

1844

Вызов

За окном в тени мелькает
Русая головка.
Ты не спишь, мое мученье!
Ты не спишь, плутовка!

Выходи ж ко мне навстречу!
С жаждой поцелуя,
К сердцу сердце молодое
Пламенно прижму я.

Ты не бойся, если звезды
Слишком ярко светят:
Я плащом тебя одену
Так, что не заметят!

Если сторож нас окликнет –
Назовись солдатом;
Если спросят, с кем была ты,
Отвечай, что с братом!

Под надзором богомолки
Ведь тюрьма наскучит;
А неволя поневоле
Хитрости научит!

Октябрь 1844

Гипотеза

Из вечности музыка вдруг раздалась,
И в бесконечность она полилась,
И хаос она на пути захватила, –
И в бездне, как вихрь, закружились светила:
Певучей струной каждый луч их дрожит,
И жизнь, пробужденная этою дрожью,
Лишь только тому и не кажется ложью,
Кто слышит порой эту музыку божью,
Кто разумом светел, в ком сердце горит.

Горная дорога в Грузии

Вижу, как тяжек мой путь,
Как бесполезен мой повод!
Кони натужили грудь,
Солнце печет, жалит овод.

Что ты, лихой проводник,
Сверху кричишь мне: за мною!
Ты с малолетства привык
Рыскать с ружьем за спиною.

Я же так рано устал!
Скучны мне виды природы —
Остовы глинистых скал,
Рощей поникшие своды!

Глухо, безлюдно кругом...
Тяжко на эти вершины,
Вечным объятые сном,
Облокотились руины.

Спят!.. и едва ли от них
Странник дождется ответа!
Вряд ли порадует их
Голос родного привета!

Нет ли?— скажи, проводник,—
Нет ли преданья?!— Рукою
Шапку надвинул старик
И покачал головою.

Вижу — потоки бегут —
Книзу проносится пена,
Через потоки бредут
Кони, в воде по колена.

Рад бы и я утолить
Жажду — в тени приютиться.
Рад бы с коня соскочить —
Руки сложить и забыться.

Некуда спрыгнуть с седла!
Слева — отвесные стены,
Справа — деревья и мгла,
Шум и сверкание пены.

Рад бы помчаться стрелой!
Рад бы скакать!— невозможно!
Конь мой идет осторожно,
Пробует камни ногой.

И осторожность заслуга!
Конь мой собой дорожит.
Вот поднимается с юга
Ветер,— пустыня шумит,
Мне же далекого друга
Голос как будто звучит.

«Друг мой! зачем ты желаешь
Лучших путей? путь один...»
Ну, конь! иди сам как знаешь —
Здесь я не твой господин!

1846–1851

Грузинка

Вчера грузинку ты увидел в первый раз
На кровле, устланной коврами,
Она была в шелку и в галунах, и газ
Прозрачный вился за плечами.
Сегодня, бедная, под белою чадрой,
Скользя тропинкою нагорной,
Через пролом стены, к ручью, над головой
Она несет кувшин узорный.
Но не спеши за ней, усталый путник мой,—
Не увлекись пустым мечтаньем!
Мираж не утолит томящей жажды в зной
И не навеет снов журчаньем.

1846

ГРУЗИНСКАЯ НОЧЬ

Грузинская ночь – я твоим упиваюсь дыханьем!
Мне так хорошо здесь под этим прохладным навесом,
Под этим навесом уютной нацваловой* сакли.
На мягком ковре я лежу под косматою буркой,
Не слышу ни лая собак, ни ослиного крику,
Ни дикого пенья под жалобный говор чингури**.
Заснул мой хозяин – потухла светильня в железном
Висячем ковше... Вот луна!– и я рад, что сгорело
Кунжутное*** масло в моей деревенской лампаде...
Иные лампады зажглись, я иную гармонию слышу.
О боже! какой резонанс! Чу! какая–то птица –
Ночная, болотная птица поет в отдаленьи...
И голос ее точно флейты отрывистый, чистый,
Рыдающий звук – вечно та же и та же
В размер повторенная нота – уныло и тихо
Звучит.– Не она ли мне спать не дает! Не она ли
Напела мне на душу грусть! Я смыкаю ресницы,
А думы несутся одна за другой, беспрестанно,
Как волны потока, бегущего с гор по ущелью.
Но волны потока затем ли бегут по ущелью,
Чтоб только достигнуть предела и слиться с волнами
Безбрежного моря!– нет, прежде чем моря достигнуть,
Они на долину спешат, напоить виноградные лозы
И нивы – надежду древнейшего в мире народа.
А вы, мои думы!– вы, прежде чем в вечность
Умчитесь, в полете своем захватив мириады
Миров, – вы – скажите, ужель суждено вам
Носиться бесплодно над этою чудной страною,
Так страстно любимою солнцем и – выжженной
солнцем!

* Нацвал – деревенский староста.
** Чингури – струнный инструмент.
*** Кунжут – растение.

Грузинская песня (Всякий раз как под буркой...)

Всякий раз как под буркой, порою ночной,
Беспробудно я сплю до звезды заревой,

Три видения райских слетают ко мне —
Три красавицы чудных я вижу во сне.

Как у первой красавицы очи блестят,
Так и звезды во мраке ночном не горят;

У второй, как поднимет ресницы свои,
Очи зорко глядят, как глаза у змеи.

Никогда не была ночь в горах так темна,
Как у третьей темна черных глаз глубина.

И когда на заре улетает мой сон,
Не вставая, гляжу я в пустой небосклон —

Все гляжу да все думаю молча о том:
Кабы деньги да деньги, построил бы дом!

Окружил бы его я высокой стеной,
Заключил бы я в нем трех красавиц со мной

От утра до утра им бы песни я пел!
От зари до зари им бы в очи глядел!

1846–1851

Двойник

Я шел и не слыхал, как пели соловьи,
И не видал, как звезды загорались,
И слушал я шаги — шаги, не знаю чьи,
За мной в лесной глуши неясно повторялись.
Я думал — эхо, зверь, колышется тростник;
Я верить не хотел, дрожа и замирая,
Что по моим следам, на шаг не отставая,
Идет не человек, не зверь, а мой двойник.
То я бежать хотел, пугливо озираясь,
То самого себя, как мальчика, стыдил...
Вдруг злость меня взяла — и, страшно задыхаясь,
Я сам пошел к нему навстречу и спросил:
— Что ты пророчишь мне или зачем пугаешь?
Ты призрак иль обман фантазии больной?
— Ах!— отвечал двойник,— ты видеть мне мешаешь
И не даешь внимать гармонии ночной;
Ты хочешь отравить меня своим сомненьем,
Меня — живой родник поэзии твоей!..
И, не сводя с меня испуганных очей,
Двойник мой на меня глядел с таким смятеньем,
Как будто я к нему среди ночных теней —
Я, а не он ко мне явился привиденьем.

1862

Детство нежное, пугливое...

Детство нежное, пугливое,
Безмятежно шаловливое,-
В самый холод вешних дней
Лаской матери пригретое,
И навеки мной отпетое
В дни безумства и страстей,
Ныне всеми позабытое,
Под морщинами сокрытое
В недрах старости моей,-
Для чего ты вновь встревожило
Зимний сон мой,- словно ожило
И повеяло весной?-
Оттого, что вновь мне слышится
Голосок твой, легче ль дышится
Мне с поникшей головой?!.
Не без думы, не без трепета,
Слышу я наивность лепета:
- Старче! разве ты- не я?!
Я с тобой навеки связано,
Мной вся жизнь тебе подсказана,
В ней сквозит мечта моя; -
Не напрасно вновь являюсь я,-
Твоей смерти дожидаюсь я,
Чтоб припомнило и я
То, что в дни моей беспечности,
Я забыло в недрах вечности,-
То, что было до меня.

1890

Диссонанс

Пусть по воле судеб я рассталась с тобой,-
Пусть другой обладает моей красотой!

Из объятий его, из ночной духоты,
Уношусь я далеко на крыльях мечты.

Вижу снова наш старый, запущенный сад:
Отраженный в пруде потухает закат,

Пахнет липовым цветом в прохладе аллей;
За прудом, где-то в роще, урчит соловей...

Я стеклянную дверь отворила - дрожу -
Я из мрака в таинственный сумрак гляжу -

Чу! там хрустнула ветка - не ты ли шагнул?!
Встрепенулася птичка - не ты ли спугнул?!

Я прислушиваюсь, я мучительно жду,
Я на шелест шагов твоих тихо иду -

Холодит мои члены то страсть, то испуг -
Это ты меня за руку взял, милый друг?!

Это ты осторожно так обнял меня,
Это твой поцелуй - поцелуй без огня!

С болью в трепетном сердце, с волненьем в крови
Ты не смеешь отдаться безумствам любви,-

И, внимая речам благородным твоим,
Я не смею дать волю влеченьям своим,

И дрожу, и шепчу тебе: милый ты мой!
Пусть владеет он жалкой моей красотой!

Из объятий его, из ночной духоты,
Я опять улетаю на крыльях мечты,

В эточ сад, в эту темь, вот на эту скамью,
Где впервые подслушал ты душу мою...

Я душою сливаюсь с твоею душой -
Пусть владеет он жалкой моей красотой!

1876

ДОРОГА

Глухая степь – дорога далека,
Вокруг меня волнует ветер поле,
Вдали туман – мне грустно поневоле,
И тайная берет меня тоска.

Как кони ни бегут – мне кажется, лениво
Они бегут. В глазах одно и то ж –
Все степь да степь, за нивой снова нива.
– Зачем, ямщик, ты песни не поешь?

И мне в ответ ямщик мой бородатый:
– Про черный день мы песню бережем.
– Чему ж ты рад?– Недалеко до хаты –
Знакомый шест мелькает за бугром.

И вижу я: навстречу деревушка,
Соломой крыт стоит крестьянский двор,
Стоят скирды.– Знакомая лачужка,
Жива ль она, здорова ли с тех пор?

Вот крытый двор. Покой, привет и ужин
Найдет ямщик под кровлею своей.
А я устал – покой давно мне нужен;
Но нет его... Меняют лошадей.

Ну–ну, живей! Долга моя дорога –
Сырая ночь – ни хаты, ни огня –
Ямщик поет – в душе опять тревога –
Про черный день нет песни у меня.

* * *

Если б смерть была мне мать родная,
Как больное, жалкое дитя,
На ее груди заснул бы я
И, о злобах дня позабывая,
О самом себе забыл бы я.

Но она – не мать, она – чужая,
Грубо мстит тому, кто смеет жить,
Мыслить и мучительно любить,
И, покровы с вечности срывая,
Не дает нам прошлое забыть.

* * *

Еще не все мне довелось увидеть...
И вот одно осталось мне:
Закрыв глаза, любить и ненавидеть
Бесплодно, смутно – как во сне!

Август 1898

Жницы

Пой, пой свирель!.. Погас последний луч десницы...
Вон, в сумраке долин, идут толпами жницы,
На месяце блестят и серп их и коса;
Пыль мягкая чуть-чуть дымится под ногами,
Корзины их шумят тяжелыми снопами,
Далеко звонкие их слышны голоса...
Я жду ее одну, с приветом на устах,
В венке из полевых цветов, с серпом в руках,
Обремененную плодами золотыми...
Пой, пой свирель!..

1840

* * *

Заплетя свои темные косы венцом,
Ты напомнила мне полудетским лицом
Все то счастье, которым мы грезим во сне,
Грезы детской любви ты напомнила мне.

Ты напомнила мне зноем темных очей
Лучезарные тени восточных ночей –
Мрак цветущих садов – бледный лик при луне, –
Бури первых страстей ты напомнила мне.

Ты напомнила мне много милых теней
Простотой, темным цветом одежды твоей.
И могилу, и слезы, и бред в тишине
Одиноких ночей ты напомнила мне.

Все, что в жизни с улыбкой навстречу мне шло,
Все, что время навек от меня унесло,
Все, что гибло, и все, что стремилось любить, –
Ты напомнила мне.– Помоги позабыть!

1864

* * *

Заря под тучами взошла и загорелась
И смотрит на дорогу сквозь кусты...
Гляди и ты,
Как бледны в их тени поникшие цветы
И как в блестящий пурпур грязь оделась.

1869

Затворница

В одной знакомой улице –
Я помню старый дом,
С высокой, темной лестницей,
С завешенным окном.
Там огонек, как звездочка,
До полночи светил,
И ветер занавескою
Тихонько шевелил.
Никто не знал, какая там
Затворница жила,
Какая сила тайная
Меня туда влекла,
И что за чудо–девушка
В заветный час ночной
Меня встречала, бледная,
С распущенной косой.
Какие речи детские
Она твердила мне:
О жизни неизведанной,
О дальней стороне.
Как не по–детски пламенно,
Прильнув к устам моим,
Она, дрожа, шептала мне:
«Послушай, убежим!
Мы будем птицы вольные –
Забудем гордый свет...
Где нет людей прощающих,
Туда возврата нет...»
И тихо слезы капали –
И поцелуй звучал –
И ветер занавескою
Тревожно колыхал.

20 июля 1846, Тифлис

Зимний путь

Ночь холодная мутно глядит
Под рогожу кибитки моей,
Под полозьями поле скрипит,
Под дугой колокольчик гремит,
А ямщик погоняет коней.

За горами, лесами, в дыму облаков
Светит пасмурный призрак луны.
Вой протяжный голодных волков
Раздается в тумане дремучих лесов.–
Мне мерещатся странные сны.

Мне все чудится: будто скамейка стоит,
На скамейке старуха сидит,
До полуночи пряжу прядет,
Мне любимые сказки мои говорит,
Колыбельные песни поет.

И я вижу во сне, как на волке верхом
Еду я по тропинке лесной
Воевать с чародеем–царем
В ту страну, где царевна сидит под замком,
Изнывая за крепкой стеной.

Там стеклянный дворец окружают сады,
Там жар–птицы поют по ночам
И клюют золотые плоды,
Там журчит ключ живой и ключ мертвой воды –
И не веришь и веришь очам.

А холодная ночь так же мутно глядит
Под рогожу кибитки моей,
Под полозьями поле скрипит,
Под дугой колокольчик гремит,
И ямщик погоняет коней.

1844

Зимняя невеста

Весь в пыли ночной метели,
Белый вихрь, из полутьмы
Порываясь, льнет к постели
Бабушки-зимы.

Складки полога над нею
Шевелит, задув огни,
И поет ей: «Вею-вею!
Бабушка, засни!

То не вопли, то не стоны,-
То бубенчики звенят,
То малиновые звоны
По ветру летят...

То не духи в гневе рьяном
Поднимают снег столбом,
То несутся кони с пьяным,
Сонным ямщиком;

То не к бабушке-старушке -
Скачет внучек молодой
Прикорнуть к ее подушке
Буйной головой;

То не к матушке в усадьбу
Сын летит на подставных -
Скачет к девице на свадьбу
Удалой жених.

Как он бесится, как плачет!
Видно молод - невтерпеж!
Тройка медленнее скачет...
Пробирает дрожь...

Очи мглою застилает -
Ни дороги, ни версты,
Только ветер развевает
Гривы да хвосты.

И зачем спешит он к месту?
У меня ли не ночлег?
Я совью ему невесту
Бледную, как снег.

Прихвачу летучий локон
Я венцом из белых роз,
Что растит по стеклам окон
Утренний мороз;

Грудь и плечи облеку я
Тканью легкой, как туман,
И невесты, чуть дохну я,
Всколыхнется стан,-

Вспыхнут искристым мерцаньем
Влажно темные глаза,
И - лобзанье за лобзаньем...
Скатится слеза!..

Ледяное сердце будет
К сердцу пламенному льнуть.
Позабывшись, он забудет
Заметенный путь.

И глядеть ей будет в очи
Нескончаемые дни,
Нескончаемые ночи...
Бабушка, засни!..»

1870

Зимой, в карете

Вот, на каретных стеклах, в блеске
Огней и в зареве костров,
Из бледных линий и цветов
Мороз рисует арабески.
Бегут на смену темноты
Не фонари, а пятна света;
И катится моя карета
Средь этой мглы и суеты.

Огни, дворцы, базары, лица
И небо – все заслонено...
Миражем кажется столица –
Тень сквозь узорное окно
Проносится узорной дымкой,
Клубится пар, и – мнится мне,
Я сам, как призрак, невидимкой
Уселся в тряской тишине.

Скрипят тяжелые колеса,
Теряя в мгле следы свои;
Меня везут, и – нет вопроса:
Бегут ли лошади мои.
Я сам не знаю, где я еду, –
Заботливый слуга страстей,
Я словно рад ночному бреду,
Воспоминанью давних дней.

И снится мне – в холодном свете
Еще есть теплый уголок...
Я не один в моей карете...
Вот–вот сверкнул ее зрачок...
Я весь в пару ее дыханья –
Как мне тепло назло зиме!
Как сладостно благоуханье
Весны в морозной полутьме!

Очнулся – и мечта поблекла;
Опять, румяный от огней,
Мороз забрасывает стекла
И веет холодом. Злодей!
Он подглядел, как сердце билось:
Любовь, и страсти, и мечты,
И вздох мой – все преобразилось
В кристаллы, звезды и цветы.

Ткань ледяного их узора
Вросла в края звенящих рам,
И нет глазам моим простора,
И нет конца слепым мечтам!
Мечтать и дрогнуть не хочу я;
Но – каждый путь ведет к концу.
И скоро, скоро подкачу я
К гостеприимному крыльцу.


Январь 1889
 

Зной – и все в томительном покое –
В пятнах света тени спят в аллее...
Только чуткой чудится лилее,
Что гроза таится в этом зное.

Бледная, поникла у балкона –
Ждет грозы, – и грезится ей, бедной,
Что далекой бури призрак бледный
Стал темнеть в лазури небосклона...

Грезы лета кажутся ей былью, –
Гроз и бурь она еще не знает,
Ждет... зовет... и жутко замирает,
Золотой осыпанная пылью...

1890, Воробьевка

* * *

И в праздности горе, и горе в труде...
Откликнитесь, где вы, счастливые, где?
Довольные, бодрые, где вы?
Кто любит без боли, кто мыслит без страха?
Кого не тревожит упрек или плач?
Суда и позора боится палач —
Свободе мерещится плаха...
Хоть сотую долю тяжелых задач
Реши ты нам, жизнь бестолковая,
Некстати к нам нежная,
Некстати суровая,
Слепая,— беспутно мятежная!..

* * *

И любя, и злясь от колыбели,
Слез немало в жизни пролил я;
Где ж они – те слезы? Улетели,
Воротились к Солнцу бытия.

Чтоб найти все то, за что страдал я,
И за горькими слезами я
Полетел бы, если б только знал я,
Где оно – то Солнце бытия?..

1898

Из Бурдильена

«The night has a thousand eyes» *

Ночь смотрит тысячами глаз,
А день глядит одним;
Но солнца нет – и по земле
Тьма стелется, как дым.

Ум смотрит тысячами глаз,
Любовь глядит одним;
Но нет любви – и гаснет жизнь,
И дни плывут, как дым.

* Ночь смотрит тысячами глаз (англ.).– Ред.

1874

Казимир Великий

1

В расписных санях, ковром покрытых,
Нараспашку, в бурке боевой,
Казимир, круль польский, мчится в Краков
С молодой, веселою женой.

К ночи он домой спешит с охоты;
Позвонки бренчат на хомутах;
Впереди, на всем скаку, не видно,
Кто трубит, вздымая снежный прах;

Позади в санях несется свита...
Ясный месяц выглянул едва...
Из саней торчат собачьи морды,
Свесилась оленья голова...

Казимир на пир спешит с охоты;
В новом замке ждут его давно
Воеводы, шляхта, краковянки,
Музыка, и танцы, и вино.

Но не в духе круль: насупил брови,
На морозе дышит горячо.
Королева с ласкою склонялась
На его могучее плечо.

«Что с тобою, государь мой?! друг мой?
У тебя такой сердитый вид...
Или ты охотой недоволен?
Или мною?- на меня сердит?..»

«Хороши мы!- молвил он с досадой.-
Хороши мы! Голодает край,
Хлопы мрут,- а мы и не слыхали,
Что у нас в краю неурожай!..

Погляди-ка, едет ли за нами
Тот гусляр, что встретили мы там...
Пусть-ка он споет магнатам нашим
То, что спьяна пел он лесникам...»

Мчатся кони, резче раздается
Звук рогов и топот,- и встает
Над заснувшим Краковом зубчатой
Башни тень, с огнями у ворот.

2

В замке светят фонари и лампы,
Музыка и пир идет горой.
Казимир сидит в полукафтанье,
Подпирает бороду рукой.

Борода вперед выходит клином,
Волосы подстрижены в кружок.
Перед ним с вином стоит на блюде
В золотой оправе турий рог;

Позади - в чешуйчатых кольчугах
Стражников колеблющийся строй
Над его бровями дума бродит,
Точно тень от тучи грозовой.

Утомилась пляской королева,
Дышит зноем молодая грудь,
Пышут щеки, светится улыбка:
«Государь мой, веселее будь!..

Гусляра вели позвать, покуда
Гости не успели задремать».
И к гостям идет она, и гости
- Гусляра,- кричат,-скорей позвать!

3

Стихли трубы, бубны и цимбалы;
И, венгерским жажду утоля,
Чинно сели под столбами залы
Воеводы, гости короля.

А у ног хозяйки-королевы,
Не на табуретах и скамьях,
На ступеньках трона сели панны,
С розовой усмешкой на устах.

Ждут,- и вот на праздник королевский
Сквозь толпу идет, как на базар,
В серой свитке, в обуви ремянной,
Из народа вызванный гусляр,

От него надворной веет стужей,
Искры снега тают в волосах,
И как тень лежит румянец сизый
На его обветренных щеках.

Низко перед царственной четою
Преклонясь косматой головой,
На ремнях повиснувшие гусли
Поддержал он левою рукой,

Правую подобострастно к сердцу
Он прижал, отдав поклон гостям.
«Начинай!» - и дрогнувшие пальцы
Звонко пробежали по струнам.

Подмигнул король своей супруге,
Гости брови подняли: гусляр
Затянул про славные походы
На соседей, немцев и татар...

Не успел он кончить этой песни -
Крики «Vivat!» огласили зал;
Только круль махнул рукой, нахмурясь:
Дескать, песни эти я слыхал!


«Пой другую!» - и, потупив очи,
Прославлять стал молодой певец
Молодость и чары королевы
И любовь - щедрот ее венец.

Не успел он кончить этой песни -
Крики «Vivat» огласили зал;
Только круль сердито сдвинул брови:
Дескать, песни эти я слыхал!

«Каждый шляхтич,- молвил он,- поет их
На ухо возлюбленной своей;
Спой мне песню ту, что пел ты в хате
Лесника,- та будет поновей...

Да не бойся!» -
Но гусляр, как будто
К пытке присужденный, побледнел...
И, как пленник, дико озираясь,
Заунывным голосом запел:

«Ох, вы хлопы, ой, вы божьи люди!
Не враги трубят в победный рог,
По пустым полям шагает голод
И кого ни встретит - валит с ног.

Продает за пуд муки корову,
Продает последнего конька.
Ой, не плачь, родная, по ребенке!
Грудь твоя давно без молока.

Ой, не плачь ты, хлопец, по дивчине!
По весне авось помрешь и ты...
Уж растут, должно быть к урожаю,
На кладбищах новые кресты...

Уж на хлеб, должно быть к урожаю,
Цены, что ни день, растут, растут.
Только паны потирают руки -
Выгодно свой хлебец продают».

Не успел он кончить этой песни:
«Правда ли?» - вдруг вскрикнул Казимир
И привстал, и в гневе, весь багровый,
Озирает онемевший пир.

Поднялись, дрожат, бледнеют гости.
«Что же вы не славите певца?!
Божья правда шла с ним из народа
И дошла до нашего лица...

Завтра же, в подрыв корысти вашей,
Я мои амбары отопру...
Вы... лжецы! глядите: я, король ваш,
Кланяюсь, за правду, гусляру...»

И, певцу поклон отвесив, вышел
Казимир,- и пир его притих...
«Хлопский круль!» - в сенях бормочут паны...
«Хлопский круль!» - лепечут жены их.

Онемел гусляр, поник, не слышит
Ни угроз, ни ропота кругом...
Гнев Великого велик был, страшен -
И отраден, как в засуху гром!

1874

Качка в бурю

Посв. М. Л. Михайлову

Гром и шум. Корабль качает;
Море темное кипит;
Ветер парус обрывает
И в снастях свистит.

Помрачился свод небесный,
И, вверяясь кораблю,
Я дремлю в каюте тесной...
Закачало – сплю.

Вижу я во сне: качает
Няня колыбель мою
И тихонько напевает –
«Баюшки–баю!»

Свет лампады на подушках;
На гардинах свет луны...
О каких–то все игрушках
Золотые сны.

Просыпаюсь... Что случилось?
Что такое? Новый шквал?–
«Плохо – стеньга обломилась,
Рулевой упал».

Что же делать? что могу я?
И, вверяясь кораблю,
Вновь я лег и вновь дремлю я...
Закачало – сплю.

Снится мне: я свеж и молод,
Я влюблен, мечты кипят...
От зари роскошный холод
Проникает в сад.

Скоро ночь – темнеют ели...
Слышу ласково–живой,
Тихий лепет: «На качели
Сядем, милый мой!»

Стан ее полувоздушный
Обвила моя рука,
И качается послушно
Зыбкая доска...

Просыпаюсь... Что случилось?–
«Руль оторван; через нос
Вдоль волна перекатилась,
Унесен матрос!»

Что же делать? Будь что будет!
В руки бога отдаюсь:
Если смерть меня разбудит –
Я не здесь проснусь.

Колокольчик

Улеглася метелица... путь озарен...
Ночь глядит миллионами тусклых очей...
Погружай меня в сон, колокольчика звон!
Выноси меня, тройка усталых коней!

Мутный дым облаков и холодная даль
Начинают яснеть; белый призрак луны
Смотрит в душу мою – и былую печаль
Наряжает в забытые сны.

То вдруг слышится мне – страстный голос поет,
С колокольчиком дружно звеня:
«Ах, когда–то, когда–то мой милый придет –
Отдохнуть на груди у меня!

У меня ли не жизнь!.. чуть заря на стекле
Начинает лучами с морозом играть,
Самовар мой кипит на дубовом столе,
И трещит моя печь, озаряя в угле,
За цветной занавеской кровать!..

У меня ли не жизнь!.. ночью ль ставень открыт,
По стене бродит месяца луч золотой,
Забушует ли вьюга – лампада горит,
И, когда я дремлю, мое сердце не спит
Все по нем изнывая тоской».

То вдруг слышится мне, тот же голос поет,
С колокольчиком грустно звеня:
«Где–то старый мой друг?.. Я боюсь, он войдет
И, ласкаясь, обнимет меня!

Что за жизнь у меня! и тесна, и темна,
И скучна моя горница; дует в окно.
За окошком растет только вишня одна,
Да и та за промерзлым стеклом не видна
И, быть может, погибла давно!..

Что за жизнь!.. полинял пестрый полога цвет,
Я больная брожу и не еду к родным,
Побранить меня некому – милого нет,
Лишь старуха ворчит, как приходит сосед,
Оттого, что мне весело с ним!..»

1854

Концерт

Здесь Берлиоз!.. я видел сам
Его жидовско-римский профиль
И думал: что-то скажет нам
Сей музыкальный Мефистофель?
И вот, при свете ламп и свеч,
При яром грохоте оркестра,
Я из-за дамских вижу плеч,
Как тешит публику маэстро.
Трубят рога, гремит тимпан,
В колокола звонят над нами...
И над поющими струнами
Несется звуков ураган.
И адская слышна угроза...
И раздаются голоса...
И встали дыбом волоса
На голове у Берлиоза.

Поют!.. увы! не понял я,
Что значит хор сей погребальный?
И вдруг - тебя увидел я,
Знакомка милая моя,
Тебя, мой критик музыкальный.
К коленам уронив цветы,
К полудню сорванные нами,
Меж двух колонн сидела ты
Бледна, с померкшими очами.
Я угадал: страдала ты
Без мысли и без наслажденья,
Как от какой-то духоты
Иль в ужасе от сновиденья.
И думал: скоро на балкон
Мы выйдем... звезды видеть будем...
И эту музыку забудем
(Инструментальный гром и звон) -
Забудем, как тяжелый сон.

1858

Кораблики

Я, двух корабликов хозяин с юных дней,
Стал снаряжать их в путь: один кораблик мой
Ушел в прошедшее, на поиски людей,
Прославленных молвой,

Другой — заветные мечты мои помчал
В загадочную даль — в туман грядущих дней,
Туда, где братства и свободы идеал,
Но — нет еще людей.

И вот, назад пришли кораблики мои:
Один из них принес мне бледный рой теней,
Борьбу их, казни, стон, мучения любви
Да тяжкий груз идей.

Другой кораблик мой рой призраков принес,
Мечтою созданных, невидимых людей,
С довольством без рабов, с утратами без слез,
С любовью без цепей.

И вот, одни из них, как тени прошлых лет,
Мне голосят: увы! для всех один закон,—
К чему стремиться?! знай — без горя жизни нет;
Надежда — глупый сон.

Другие мне в ответ таинственно звучат:
У нас иная жизнь! У нас иной закон...
Не верь отжившим, пусть плывут они назад,—
Былое — глупый сон!

Корабль пошел навстречу темной ночи...

Корабль пошел навстречу темной ночи...
Я лег на палубу с открытой головой;
Грустя, в обитель звезд вперил я сонны очи,
Как будто в той стране таинственно-немой
Для моего чела венец плетут Плеады
И зажигают вечные лампады,
И обещают мне бессмертия покой.

Но вот - холодный ветр дохнул над океаном;
Небесные огни подернулись туманом...
И лег я ниц с покрытой головой,
И в смутных грезах мне казалось: подо мной
Наяды с хохотом в пучинный мрак ныряют,
На дне его могилу разгребают -
И обещают мне забвения покой.


1859
 

 

Страница 1  2 3 
 

 

Стихи поэтов

Алигер

Анненского

Антокольского

Апухтина

Асеева

Ахматовой

Бальмонта

Батюшкова

Баратынского

Бедного

Белого

Бестужева

Блока

Брюсова

Бунина

Глинки

Грибоедова

Державина

Есенина

Жуковского

Кольцова

Лермонтова

Ломоносова

Майкова

Маяковского

Некрасова

Никитина

Пушкина

Рылеева

Тургенева

Тютчева

Фета

Цветаевой

Языкова

 

Другие проекты

Целитель Природа

Мой Петербург

 

 

 

 

 

 

 

ГлавнаяРоманыСтихиПоэмыСказкиБиографии

 

Мир поэзии