Стихи. Симонов

 

 

Страницы  1  2

 

 

* * *

Словно смотришь в бинокль перевернутый -

Все, что сзади осталось, уменьшено,

На вокзале, метелью подернутом,

Где-то плачет далекая женщина.

 

Снежный ком, обращенный в горошину,-

Ее горе отсюда невидимо;

Как и всем нам, войною непрошено

Мне жестокое зрение выдано.

 

Что-то очень большое и страшное,

На штыках принесенное временем,

Не дает нам увидеть вчерашнего

Нашим гневным сегодняшним зрением.

 

Мы, пройдя через кровь и страдания,

Снова к прошлому взглядом приблизимся,

Но на этом далеком свидании

До былой слепоты не унизимся.

 

Слишком много друзей не докличется

Повидавшее смерть поколение,

И обратно не все увеличится

В нашем горем испытанном зрении.

1941

Константин Симонов. Стихи, поэмы, вольные переводы.

Москва: Советский писатель, 1964.

 

 

* * *

 

Над черным носом нашей субмарины

Взошла Венера - странная звезда.

От женских ласк отвыкшие мужчины,

Как женщину, мы ждем ее сюда.

 

Она, как ты, восходит все позднее,

И, нарушая ход небесных тел,

Другие звезды всходят рядом с нею,

Гораздо ближе, чем бы я хотел.

 

Они горят трусливо и бесстыже.

Я никогда не буду в их числе,

Пускай они к тебе на небе ближе,

Чем я, тобой забытый на земле.

 

Я не прощусь с опасностью земною,

Чтоб в мирном небе мерзнуть, как они,

Стань лучше ты падучею звездою,

Ко мне на землю руки протяни.

 

На небе любят женщину от скуки

И отпускают с миром, не скорбя...

Ты упадешь ко мне в земные руки,

Я не звезда. Я удержу тебя.

1941

Три века русской поэзии.

Составитель Николай Банников.

Москва: Просвещение, 1968.

 

 

* * *

 

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

 

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души...

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

 

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: - Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой,-

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

1941

Русские поэты. Антология в четырех томах.

Москва: Детская литература, 1968.

 

 

ХОЗЯЙКА ДОМА

 

Подписан будет мир, и вдруг к тебе домой,

К двенадцати часам, шумя, смеясь, пророча,

Как в дни войны, придут слуга покорный твой

И все его друзья, кто будет жив к той ночи.

Хочу, чтоб ты и в эту ночь была

Опять той женщиной, вокруг которой

Мы изредка сходились у стола

Перед окном с бумажной синей шторой.

Басы зениток за окном слышны,

А радиола старый вальс играет,

И все в тебя немножко влюблены,

И половина завтра уезжает.

Уже шинель в руках, уж третий час,

И вдруг опять стихи тебе читают,

И одного из бывших в прошлый раз

С мужской ворчливой скорбью вспоминают.

Нет, я не ревновал в те вечера,

Лишь ты могла разгладить их морщины.

Так краток вечер, и - пора! Пора!-

Трубят внизу военные машины.

С тобой наш молчаливый уговор -

Я выходил, как равный, в непогоду,

Пересекал со всеми зимний двор

И возвращался после их ухода.

И даже пусть догадливы друзья -

Так было лучше, это б нам мешало.

Ты в эти вечера была ничья.

Как ты права - что прав меня лишала!

Не мне судить, плоха ли, хороша,

Но в эти дни лишений и разлуки

В тебе жила та женская душа,

Тот нежный голос, те девичьи руки,

Которых так недоставало им,

Когда они под утро уезжали

Под Ржев, под Харьков, под Калугу, в Крым.

Им девушки платками не махали,

И трубы им не пели, и жена

Далеко где-то ничего не знала.

А утром неотступная война

Их вновь в свои объятья принимала.

В последний час перед отъездом ты

Для них вдруг становилась всем на свете,

Ты и не знала страшной высоты,

Куда взлетала ты в минуты эти.

Быть может, не любимая совсем,

Лишь для меня красавица и чудо,

Перед отъездом ты была им тем,

За что мужчины примут смерть повсюду,-

Сияньем женским, девочкой, женой,

Невестой - всем, что уступить не в силах,

Мы умираем, заслонив собой

Вас, женщин, вас, беспомощных и милых.

Знакомый с детства простенький мотив,

Улыбка женщины - как много и как мало...

Как ты была права, что, проводив,

При всех мне только руку пожимала.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но вот наступит мир, и вдруг к тебе домой,

К двенадцати часам, шумя, смеясь, пророча,

Как в дни войны, придут слуга покорный твой

И все его друзья, кто будет жив к той ночи.

Они придут еще в шинелях и ремнях

И долго будут их снимать в передней -

Еще вчера война, еще всего на днях

Был ими похоронен тот, последний,

О ком ты спросишь,- что ж он не пришел?-

И сразу оборвутся разговоры,

И все заметят, как широк им стол,

И станут про себя считать приборы.

А ты, с тоской перехватив их взгляд,

За лишние приборы в оправданье,

Шепнешь: "Я думала, что кто-то из ребят

Издалека приедет с опозданьем..."

Но мы не станем спорить, мы смолчим,

Что все, кто жив, пришли, а те, что опоздали,

Так далеко уехали, что им

На эту землю уж поспеть едва ли.

 

Ну что же, сядем. Сколько нас всего?

Два, три, четыре... Стулья ближе сдвинем,

За тех, кто опоздал на торжество,

С хозяйкой дома первый тост поднимем.

Но если опоздать случится мне

И ты, меня коря за опозданье,

Услышишь вдруг, как кто-то в тишине

Шепнет, что бесполезно ожиданье,-

Не отменяй с друзьями торжество.

Что из того, что я тебе всех ближе,

Что из того, что я любил, что из того,

Что глаз твоих я больше не увижу?

Мы собирались здесь, как равные, потом

Вдвоем — ты только мне была дана судьбою,

Но здесь, за этим дружеским столом,

Мы были все равны перед тобою.

Потом ты можешь помнить обо мне,

Потом ты можешь плакать, если надо,

И, встав к окну в холодной простыне,

Просить у одиночества пощады.

Но здесь не смей слезами и тоской

По мне по одному лишать последней чести

Всех тех, кто вместе уезжал со мной

И кто со мною не вернулся вместе.

 

Поставь же нам стаканы заодно

Со всеми! Мы еще придем нежданно.

Пусть кто-нибудь живой нальет вино

Нам в наши молчаливые стаканы.

Еще вы трезвы. Не пришла пора

Нам приходить, но мы уже в дороге,

Уж била полночь... Пейте ж до утра!

Мы будем ждать рассвета на пороге,

Кто лгал, что я на праздник не пришел?

Мы здесь уже. Когда все будут пьяны,

Бесшумно к вам подсядем мы за стол

И сдвинем за живых бесшумные стаканы.

1942

Советская поэзия. В 2-х томах.

Библиотека всемирной литературы. Серия третья.

Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм.

Москва: Художественная литература, 1977.

 

 

* * *

 

Я много жил в гостиницах,

Слезал на дальних станциях,

Что впереди раскинется -

Все позади останется.

 

Я не скучал в провинции,

Довольный переменами,

Все мелкие провинности

Не называл изменами.

 

Искал хотя б прохожую,

Далекую, неверную,

Хоть на тебя похожую...

Такой и нет, наверное,

 

Такой, что вдруг приснится мне;

То серые, то синие

Глаза твои с ресницами

В ноябрьском первом инее.

 

Лицо твое усталое,

Несхожее с портретами,

С мороза губы талые,

От снега мной согретые,

 

И твой лениво брошенный

Взгляд, означавший искони:

Не я тобою прошенный,

Не я тобою исканный,

 

Я только так, обласканный

За то, что в ночь с порошею,

За то, что в холод сказкою

Согрел тебя хорошею.

 

И веришь ли, что странною

Мечтой себя тревожу я:

И ты не та, желанная,

А только так, похожая.

Май 1941

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

* * *

 

Если бог нас своим могуществом

После смерти отправит в рай,

Что мне делать с земным имуществом,

Если скажет он: выбирай?

 

Мне не надо в раю тоскующей,

Чтоб покорно за мною шла,

Я бы взял с собой в рай такую же,

Что на грешной земле жила,-

 

Злую, ветреную, колючую,

Хоть ненадолго, да мою!

Ту, что нас на земле помучила

И не даст нам скучать в раю.

 

В рай, наверно, таких отчаянных

Мало кто приведёт с собой,

Будут праведники нечаянно

Там подглядывать за тобой.

 

Взял бы в рай с собой расстояния,

Чтобы мучиться от разлук,

Чтобы помнить при расставании

Боль сведённых на шее рук.

 

Взял бы в рай с собой всё опасности,

Чтоб вернее меня ждала,

Чтобы глаз своих синей ясности

Дома трусу не отдала.

 

Взял бы в рай с собой друга верного,

Чтобы было с кем пировать,

И врага, чтоб в минуту скверную

По-земному с ним враждовать.

 

Ни любви, ни тоски, ни жалости,

Даже курского соловья,

Никакой, самой малой малости

На земле бы не бросил я.

 

Даже смерть, если б было мыслимо,

Я б на землю не отпустил,

Всё, что к нам на земле причислено,

В рай с собою бы захватил.

 

И за эти земные корысти,

Удивлённо меня кляня,

Я уверен, что бог бы вскорости

Вновь на землю столкнул меня.

1941

Русская и советская поэзия

для студентов-иностранцев.

А.К.Демидова, И.А. Рудакова.

Москва, изд-во "Высшая школа", 1969.

 

 

* * *

 

Я, перебрав весь год, не вижу

Того счастливого числа,

Когда всего верней и ближе

Со мной ты связана была.

 

Я помню зал для репетиций

И свет, зажженный, как на грех,

И шепот твой, что не годится

Так делать на виду у всех.

 

Твой звездный плащ из старой драмы

И хлыст наездницы в руках,

И твой побег со сцены прямо

Ко мне на легких каблуках.

 

Нет, не тогда. Так, может, летом,

Когда, на сутки отпуск взяв,

Я был у ног твоих с рассветом,

Машину за ночь доконав.

 

Какой была ты сонной-сонной,

Вскочив с кровати босиком,

К моей шинели пропыленной

Как прижималась ты лицом!

 

Как бились жилки голубые

На шее под моей рукой!

В то утро, может быть, впервые

Ты показалась мне женой.

 

И все же не тогда, я знаю,

Ты самой близкой мне была.

Теперь я вспомнил: ночь глухая,

Обледенелая скала...

 

Майор, проверив по карманам,

В тыл приказал бумаг не брать;

Когда придется, безымянным

Разведчик должен умирать.

 

Мы к полночи дошли и ждали,

По грудь зарытые в снегу.

Огни далекие бежали

На том, на русском, берегу...

 

Теперь я сознаюсь в обмане:

Готовясь умереть в бою,

Я все-таки с собой в кармане

Нес фотографию твою.

 

Она под северным сияньем

В ту ночь казалась голубой,

Казалось, вот сейчас мы встанем

И об руку пойдем с тобой.

 

Казалось, в том же платье белом,

Как в летний день снята была,

Ты по камням оледенелым

Со мной невидимо прошла.

 

За смелость не прося прощенья,

Клянусь, что, если доживу,

Ту ночь я ночью обрученья

С тобою вместе назову.

1941

Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т.

Москва: Художественная литература, 1966.

 

 

* * *

 

Всю жизнь любил он рисовать войну.

Беззвездной ночью наскочив на мину,

Он вместе с кораблем пошел ко дну,

Не дописав последнюю картину.

 

Всю жизнь лечиться люди шли к нему,

Всю жизнь он смерть преследовал жестоко

И умер, сам привив себе чуму,

Последний опыт кончив раньше срока.

 

Всю жизнь привык он пробовать сердца.

Начав еще мальчишкою с "ньюпора",

Он в сорок лет разбился, до конца

Не испытав последнего мотора.

 

Никак не можем помириться с тем,

Что люди умирают не в постели,

Что гибнут вдруг, не дописав поэм,

Не долечив, не долетев до цели.

 

Как будто есть последние дела,

Как будто можно, кончив все заботы,

В кругу семьи усесться у стола

И отдыхать под старость от работы...

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

* * *

 

Не сердитесь — к лучшему,

Что, себя не мучая,

Вам пишу от случая

До другого случая.

 

Письма пишут разные:

Слезные, болезные,

Иногда прекрасные,

Чаще — бесполезные.

 

В письмах все не скажется

И не все услышится,

В письмах все нам кажется,

Что не так напишется.

 

Коль вернусь — так суженых

Некогда отчитывать,

А убьют — так хуже нет

Письма перечитывать.

 

Чтобы вам не бедствовать,

Не возить их тачкою,

Будут путешествовать

С вами тонкой пачкою.

 

А замужней станете,

Обо мне заплачете —

Их легко достанете

И легко припрячете.

 

От него, ревнивого,

Затворившись в комнате,

Вы меня, ленивого,

Добрым словом вспомните.

 

Скажете, что к лучшему,

Память вам не мучая,

Он писал от случая

До другого случая.

1941

Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т.

Москва: Художественная литература, 1966.

 

 

* * *

 

Ты говорила мне «люблю»,

Но это по ночам, сквозь зубы.

А утром горькое «терплю»

Едва удерживали губы.

 

Я верил по ночам губам,

Рукам лукавым и горячим,

Но я не верил по ночам

Твоим ночным словам незрячим.

 

Я знал тебя, ты не лгала,

Ты полюбить меня хотела,

Ты только ночью лгать могла,

Когда душою правит тело.

 

Но утром, в трезвый час, когда

Душа опять сильна, как прежде,

Ты хоть бы раз сказала «да»

Мне, ожидавшему в надежде.

 

И вдруг война, отъезд, перрон,

Где и обняться-то нет места,

И дачный клязьминский вагон,

В котором ехать мне до Бреста.

 

Вдруг вечер без надежд на ночь,

На счастье, на тепло постели.

Как крик: ничем нельзя помочь!—

Вкус поцелуя на шинели.

 

Чтоб с теми, в темноте, в хмелю,

Не спутал с прежними словами,

Ты вдруг сказала мне «люблю»

Почти спокойными губами.

 

Такой я раньше не видал

Тебя, до этих слов разлуки:

Люблю, люблю... ночной вокзал,

Холодные от горя руки.

1941

Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т.

Москва: Художественная литература, 1966.

 

 

* * *

 

Я, верно, был упрямей всех.

Не слушал клеветы

И не считал по пальцам тех,

Кто звал тебя на «ты».

 

Я, верно, был честней других,

Моложе, может быть,

Я не хотел грехов твоих

Прощать или судить.

 

Я девочкой тебя не звал,

Не рвал с тобой цветы,

В твоих глазах я не искал

Девичьей чистоты.

 

Я не жалел, что ты во сне

Годами не ждала,

Что ты не девочкой ко мне,

А женщиной пришла.

 

Я знал, честней бесстыдных снов,

Лукавых слов честней

Нас приютивший на ночь кров,

Прямой язык страстей.

 

И если будет суждено

Тебя мне удержать,

Не потому, что не дано

Тебе других узнать.

 

Не потому, что я — пока,

А лучше — не нашлось,

Не потому, что ты робка,

И так уж повелось...

 

Нет, если будет суждено

Тебя мне удержать,

Тебя не буду все равно

Я девочкою звать.

 

И встречусь я в твоих глазах

Не с голубой, пустой,

А с женской, в горе и страстях

Рожденной чистотой.

 

Не с чистотой закрытых глаз,

Неведеньем детей,

А с чистотою женских ласк,

Бессонницей ночей...

 

Будь хоть бедой в моей судьбе,

Но кто б нас ни судил,

Я сам пожизненно к тебе

Себя приговорил.

Июнь 1941

Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т.

Москва: Художественная литература, 1966.

 

 

* * *

 

                А. Суркову

 

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные, злые дожди,

Как кринки несли нам усталые женщины,

Прижав, как детей, от дождя их к груди,

 

Как слезы они вытирали украдкою,

Как вслед нам шептали:- Господь вас спаси!-

И снова себя называли солдатками,

Как встарь повелось на великой Руси.

 

Слезами измеренный чаще, чем верстами,

Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:

Деревни, деревни, деревни с погостами,

Как будто на них вся Россия сошлась,

 

Как будто за каждою русской околицей,

Крестом своих рук ограждая живых,

Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся

За в бога не верящих внуков своих.

 

Ты знаешь, наверное, все-таки Родина -

Не дом городской, где я празднично жил,

А эти проселки, что дедами пройдены,

С простыми крестами их русских могил.

 

Не знаю, как ты, а меня с деревенскою

Дорожной тоской от села до села,

Со вдовьей слезою и с песнею женскою

Впервые война на проселках свела.

 

Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,

По мертвому плачущий девичий крик,

Седая старуха в салопчике плисовом,

Весь в белом, как на смерть одетый, старик.

 

Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?

Но, горе поняв своим бабьим чутьем,

Ты помнишь, старуха сказала:-  Родимые,

Покуда идите, мы вас подождем.

 

"Мы вас подождем!"- говорили нам пажити.

"Мы вас подождем!"- говорили леса.

Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,

Что следом за мной их идут голоса.

 

По русским обычаям, только пожарища

На русской земле раскидав позади,

На наших глазах умирали товарищи,

По-русски рубаху рванув на груди.

 

Нас пули с тобою пока еще милуют.

Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,

Я все-таки горд был за самую милую,

За горькую землю, где я родился,

 

За то, что на ней умереть мне завещано,

Что русская мать нас на свет родила,

Что, в бой провожая нас, русская женщина

По-русски три раза меня обняла.

1941

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

* * *

 

Умирают друзья, умирают...

Из разжатых ладоней твоих

Как последний кусок забирают,

Что вчера еще был - на двоих.

 

Все пустей впереди, все свободней,

Все слышнее, как мины там рвут,

То, что люди то волей господней,

То запущенным раком зовут...

1970

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

ГЕНЕРАЛ

 

             Памяти Мате Залки

 

В горах этой ночью прохладно.

В разведке намаявшись днем,

Он греет холодные руки

Над желтым походным огнем.

 

В кофейнике кофе клокочет,

Солдаты усталые спят.

Над ним арагонские лавры

Тяжелой листвой шелестят.

 

И кажется вдруг генералу,

Что это зеленой листвой

Родные венгерские липы

Шумят над его головой.

 

Давно уж он в Венгрии не был -

С тех пор, как попал на войну,

С тех пор, как он стал коммунистом

В далеком сибирском плену.

 

Он знал уже грохот тачанок

И дважды был ранен, когда

На запад, к горящей отчизне,

Мадьяр повезли поезда.

 

Зачем в Будапешт он вернулся?

Чтоб драться за каждую пядь,

Чтоб плакать, чтоб, стиснувши зубы,

Бежать за границу опять?

 

Он этот приезд не считает,

Он помнит все эти года,

Что должен задолго до смерти

Вернуться домой навсегда.

 

С тех пор он повсюду воюет:

Он в Гамбурге был под огнем,

В Чапее о нем говорили,

В Хараме слыхали о нем.

 

Давно уж он в Венгрии не был,

Но где бы он ни был - над ним

Венгерское синее небо,

Венгерская почва под ним.

 

Венгерское красное знамя

Его освящает в бою.

И где б он ни бился - он всюду

За Венгрию бьется свою.

 

Недавно в Москве говорили,

Я слышал от многих, что он

Осколком немецкой гранаты

В бою под Уэской сражен.

 

Но я никому не поверю:

Он должен еще воевать,

Он должен в своем Будапеште

До смерти еще побывать.

 

Пока еще в небе испанском

Германские птицы видны,

Не верьте: ни письма, ни слухи

О смерти его неверны.

 

Он жив. Он сейчас под Уэской.

Солдаты усталые спят.

Над ним арагонские лавры

Тяжелой листвой шелестят.

 

И кажется вдруг генералу,

Что это зеленой листвой

Родные венгерские липы

Шумят над его головой.

Июль 1937

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

ТОСКА

 

"Что ты затосковал?"

- "Она ушла".

- "Кто?"

- "Женщина.

И не вернется,

Не сядет рядом у стола,

Не разольет нам чай, не улыбнется;

Пока не отыщу ее следа -

Ни есть, ни пить спокойно не смогу я..."

- "Брось тосковать!

Что за беда?

Поищем -

  И найдем другую".

. . . . . . . . . . .

"Что ты затосковал?"

- "Она ушла!"

- "Кто?"

- "Муза.

  Всё сидела рядом.

И вдруг ушла и даже не могла

Предупредить хоть словом или взглядом.

Что ни пишу с тех пор - все бестолочь, вода,

Чернильные расплывшиеся пятна..."

- "Брось тосковать!

Что за беда?

Догоним, приведем обратно".

. . . . . . . . . . . . . .

"Что ты затосковал?"

- "Да так...

Вот фотография прибита косо.

Дождь на дворе,

Забыл купить табак,

Обшарил стол - нигде ни папиросы.

Ни день, ни ночь -

Какой-то средний час.

И скучно, и не знаешь, что такое..."

- "Ну что ж, тоскуй.

На этот раз

Ты пойман настоящею тоскою..."

1938-1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

СЕВЕРНАЯ ПЕСНЯ

 

Мужчине - на кой ему черт порошки,

Пилюли, микстуры, облатки.

От горя нас спальные лечат мешки,

Походные наши палатки.

 

С порога дорога идет на восток,

На север уходит другая,

Собачья упряжка, последний свисток -

Но где ж ты, моя дорогая?

 

Тут нету ее, нас не любит она.

Что ж делать, не плакать же, братцы!

Махни мне платочком хоть ты, старина,

Так легче в дорогу собраться.

 

Как будто меня провожает жена,

Махни мне платочком из двери,

Но только усы свои сбрей, старина,

Не то я тебе не поверю.

 

С порога дорога идет на восток,

На север уходит другая,

Собачья упряжка, последний свисток.

Прощай же, моя дорогая!

1938-1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

ИЗГНАННИК

 

           Испанским республиканцам

 

Нет больше родины. Нет неба, нет земли.

Нет хлеба, нет воды. Все взято.

Земля. Он даже не успел в слезах, в пыли

Припасть к ней пересохшим ртом солдата.

 

Чужое море билось за кормой,

В чужое небо пену волн швыряя.

Чужие люди ехали "домой",

Над ухом это слово повторяя.

 

Он знал язык. Его жалели вслух

За костыли и за потертый ранец,

А он, к несчастью, не был глух,

Бездомная собака, иностранец.

 

Он высадился в Лондоне. Семь дней

Искал он комнату. Еще бы!

Ведь он искал чердак, чтоб был бедней

Последней лондонской трущобы.

 

И наконец нашел. В нем потолки текли,

На плитах пола промокали туфли,

Он на ночь у стены поставил костыли -

Они к утру от сырости разбухли.

 

Два раза в день спускался он в подвал

И медленно, скрывая нетерпенье,

Ел черствый здешний хлеб и запивал

Вонючим пивом за два пенни.

 

Он по ночам смотрел на потолок

И удивлялся, ничего не слыша:

Где "юнкерсы", где неба черный клок

И звезды сквозь разодранную крышу?

 

На третий месяц здесь, на чердаке,

Его нашел старик, прибывший с юга;

Старик был в штатском платье, в котелке,

Они едва смогли узнать друг друга.

 

Старик спешил. Он выложил на стол

Приказ и деньги - это означало,

Что первый час отчаянья прошел,

Пора домой, чтоб все начать сначала,

 

Но он не может. "Слышишь, не могу!"-

Он показал на раненую ногу.

Старик молчал. "Ей-богу, я не лгу,

Я должен отдохнуть еще немного".

 

Старик молчал. "Еще хоть месяц так,

А там - пускай опять штыки, застенки, мавры".

Старик с улыбкой расстегнул пиджак

И вынул из кармана ветку лавра,

 

Три лавровых листка. Кто он такой,

Чтоб забывать на родину дорогу?

Он их смотрел на свет. Он гладил их рукой,

Губами осторожно трогал.

 

Как он посмел забыть? Три лавровых листка.

Что может быть прочней и проще?

Не все еще потеряно, пока

Там не завяли лавровые рощи.

 

Он в полночь выехал. Как родина близка,

Как долго пароход идет в тумане...

Когда он был убит, три лавровых листка

Среди бумаг нашли в его кармане.

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

СТАРИК

 

             Памяти Амундсена

 

Весь дом пенькой проконопачен прочно,

Как корабельное сухое дно,

И в кабинете - круглое нарочно -

На океан прорублено окно.

 

Тут все кругом привычное, морское,

Такое, чтобы, вставши на причал,

Свой переход к свирепому покою

Хозяин дома реже замечал.

 

Он стар. Под старость странствия опасны,

Король ему назначил пенсион,

И с королем на этот раз согласны

Его шофер, кухарка, почтальон.

 

Следят, чтоб ночью угли не потухли,

И сплетничают разным докторам,

И по утрам подогревают туфли,

И пива не дают по вечерам.

 

Все подвиги его давно известны,

К бессмертной славе он приговорен,

И ни одной душе не интересно,

Что этой славой недоволен он.

 

Она не стоит одного ночлега

Под спальным шерстью пахнущим мешком,

Одной щепотки тающего снега,

Одной затяжки крепким табаком.

 

Ночь напролет камин ревет в столовой,

И, кочергой помешивая в нем,

Хозяин, как орел белоголовый,

Нахохлившись, сидит перед огнем.

 

По радио всю ночь бюро погоды

Предупреждает, что кругом шторма,-

Пускай в портах швартуют пароходы

И запирают накрепко дома.

 

В разрядах молний слышимость все глуше,

И вдруг из тыщеверстной темноты

Предсмертный крик: "Спасите наши души!"

И градусы примерной широты.

 

В шкафу висят забытые одежды -

Комбинезоны, спальные мешки...

Он никогда бы не подумал прежде,

Что могут так заржаветь все крючки...

 

Как трудно их застегивать с отвычки!

Дождь бьет по стеклам мокрою листвой.

В резиновый карман - табак и спички,

Револьвер - в задний, компас - в боковой.

 

Уже с огнем забегали по дому,

Но, заревев и прыгнув из ворот,

Машина по пути к аэродрому

Давно ушла за первый поворот.

 

В лесу дубы под молнией, как свечи,

Над головой сгибаются, треща,

И дождь, ломаясь на лету о плечи,

Стекает в черный капюшон плаща.

 

Под осень, накануне ледостава,

Рыбачий бот, уйдя на промысла,

Найдет кусок его бессмертной славы -

Обломок обгоревшего крыла.

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

МАЛЬЧИК

 

Когда твоя тяжелая машина

Пошла к земле, ломаясь и гремя,

И черный столб взбешенного бензина

Поднялся над кабиною стоймя,

Сжимая руль в огне последней вспышки,

Разбитый и притиснутый к земле,

Конечно, ты не думал о мальчишке,

Который жил в Клину или Орле:

Как ты, не знавший головокруженья,

Как ты, он был упрям, драчлив и смел,

И самое прямое отношенье

К тебе, в тот день погибшему, имел.

 

Пятнадцать лет он медленно и твердо

Лез в небеса, упрямо сжав штурвал,

И все тобой не взятые рекорды

Он дерзкою рукой завоевал.

Когда его тяжелая машина

Перед посадкой встала на дыбы

И, как жестянка, сплющилась кабина,

Задев за телеграфные столбы,

Сжимая руль в огне последней вспышки,

Придавленный к обугленной траве,

Он тоже не подумал о мальчишке,

Который рос в Чите или в Москве...

 

Когда уже известно, что в газетах

Назавтра будет черная кайма,

Мне хочется, поднявшись до рассвета,

Врываться в незнакомые дома,

Искать ту неизвестную квартиру,

Где спит, уже витая в облаках,

Мальчишка - рыжий маленький задира,

Весь в ссадинах, веснушках, синяках.

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

ПОРУЧИК

Уж сотый день врезаются гранаты

В Малахов окровавленный курган,

И рыжие британские солдаты

Идут на штурм под хриплый барабан.

 

А крепость Петропавловск-на-Камчатке

Погружена в привычный мирный сон.

Хромой поручик, натянув перчатки,

С утра обходит местный гарнизон.

 

Седой солдат, откозыряв неловко,

Трет рукавом ленивые глаза,

И возле пушек бродит на веревке

Худая гарнизонная коза.

 

Ни писем, ни вестей. Как ни проси их,

Они забыли там, за семь морей,

Что здесь, на самом кончике России,

Живет поручик с ротой егерей...

 

Поручик, долго щурясь против света,

Смотрел на юг, на море, где вдали -

Неужто нынче будет эстафета?-

Маячили в тумане корабли.

 

Он взял трубу. По зыби, то зеленой,

То белой от волнения, сюда,

Построившись кильватерной колонной,

Шли к берегу британские суда.

 

Зачем пришли они из Альбиона?

Что нужно им? Донесся дальний гром,

И волны у подножья бастиона

Вскипели, обожженные ядром.

 

Полдня они палили наудачу,

Грозя весь город обратить в костер.

Держа в кармане требованье сдачи,

На бастион взошел парламентер.

 

Поручик, в хромоте своей увидя

Опасность для достоинства страны,

Надменно принимал британца, сидя

На лавочке у крепостной стены.

 

Что защищать? Заржавленные пушки,

Две улицы то в лужах, то в пыли,

Косые гарнизонные избушки,

Клочок не нужной никому земли?

 

Но все-таки ведь что-то есть такое,

Что жаль отдать британцу с корабля?

Он горсточку земли растер рукою:

Забытая, а все-таки земля.

 

Дырявые, обветренные флаги

Над крышами шумят среди ветвей...

"Нет, я не подпишу твоей бумаги,

Так и скажи Виктории своей!"

. . . . . . . . . . . . . . . .

Уже давно британцев оттеснили,

На крышах залатали все листы,

Уже давно всех мертвых схоронили,

Поставили сосновые кресты,

 

Когда санкт-петербургские курьеры

Вдруг привезли, на год застряв в пути,

Приказ принять решительные меры

И гарнизон к присяге привести.

 

Для боевого действия к отряду

Был прислан в крепость новый капитан,

А старому поручику в награду

Был полный отпуск с пенсиею дан!

 

Он все ходил по крепости, бедняга,

Все медлил лезть на сходни корабля.

Холодная казенная бумага,

Нелепая любимая земля...

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

АНГЛИЙСКОЕ ВОЕННОЕ КЛАДБИЩЕ В СЕВАСТОПОЛЕ

 

Здесь нет ни остролистника, ни тиса.

Чужие камни и солончаки,

Проржавленные солнцем кипарисы

Как воткнутые в землю тесаки.

 

И спрятаны под их худые кроны

В земле, под серым слоем плитняка,

Побатальонно и поэскадронно

Построены британские войска.

 

Шумят тяжелые кусты сирени,

Раскачивая неба синеву,

И сторож, опустившись на колени,

На английский манер стрижет траву.

 

К солдатам на последние квартиры

Корабль привез из Англии цветы,

Груз красных черепиц из Девоншира,

Колючие терновые кусты.

 

Солдатам на чужбине лучше спится,

Когда холмы у них над головой

Обложены английской черепицей,

Обсажены английскою травой.

 

На медных досках, на камнях надгробных,

На пыльных пирамидах из гранат

Английский гравер вырезал подробно

Число солдат и номера бригад.

 

Но прежде чем на судно погрузить их,

Боясь превратностей чужой земли,

Все надписи о горестных событьях

На русский второпях перевели.

 

Бродяга-переводчик неуклюже

Переиначил русские слова,

В которых о почтенье к праху мужа

Просила безутешная вдова:

 

"Сержант покойный спит здесь. Ради бога,

С почтением склонись пред этот крест!"

Как много миль от Англии, как много

Морских узлов от жен и от невест.

 

В чужом краю его обидеть могут,

И землю распахать, и гроб сломать.

Вы слышите! Не смейте, ради бога!

Об этом просят вас жена и мать!

 

Напрасный страх. Уже дряхлеют даты

На памятниках дедам и отцам.

Спокойно спят британские солдаты.

Мы никогда не мстили мертвецам.

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

ЧАСЫ ДРУЖБЫ

 

Недавно тост я слышал на пиру,

И вот он здесь записан на бумагу.

   "Приснилось мне,- сказал нам тамада,

   Что умер я, и все-таки не умер,

   Что я не жив, и все-таки лежит

   Передо мной последняя дорога.

   Я шел по ней без хлеба, без огня,

   Кругом качалась белая равнина,

   Присевшие на корточки холмы

   На согнутых хребтах держали небо.

   Я шел по ней, весь день я не видал

   Ни дыма, ни жилья, ни перекрестка,

   Торчали вместо верстовых столбов

   Могильные обломанные плиты -

   Я надписи истертые читал,

   Здесь были похоронены младенцы,

   По две недели от роду, по три,

   Умершие, едва успев родиться.

   К полуночи я встретил старика,

   Седой, как лунь, сидел он у дороги

   И пил из рога черное вино,

   Пахучим козьим сыром заедая.

   "Скажи, отец,- спросил я у него,-

   Ты сыр жуешь, ты пьешь вино из рога,

   Как дожил ты до старости такой

   Здесь, где никто не доживал до года?"

   Старик, погладив мокрые усы,

   Сказал: "Ты ошибаешься, прохожий,

   Здесь до глубокой старости живут,

   Здесь сверстники мои лежат в могилах,

   Ты надписи неправильно прочел -

   У нас другое летоисчисленье:

   Мы измеряем, долго ли ты жил,

   Не днями жизни, а часами дружбы".

   И тамада поднялся над столом:

   "Так выпьем же, друзья, за годы дружбы!"

Но мы молчали. Если так считать -

Боюсь, не каждый доживет до года!

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

СВЕРЧОК

 

Мы довольно близко видели смерть

и, пожалуй, сами могли умереть,

мы ходили везде, где можно ходить,

и смотрели на все, на что можно смотреть.

Мы влезали в окопы,

пропахшие креозотом

и пролитым в песок сакэ,

где только что наши

кололи тех

и кровь не засохла еще на штыке.

 

Мы напрасно искали домашнюю жалость,

забытую нами у очага,

мы здесь привыкали,

что быть убитым -

входит в обязанности врага.

Мы сначала взяли это на веру,

но вера вошла нам в кровь и плоть;

мы так и писали:

"Если он не сдается -

надо его заколоть!"

 

И, честное слово, нам ничего не снилось

когда, свернувшись в углу,

мы дремали в летящей без фар машине

или на твердом полу.

У нас была чистая совесть людей,

посмотревших в глаза войне.

И мы слишком много видели днем,

чтобы видеть еще во сне.

Мы спали, как дети,

с открытыми ртами,

кое-как прикорнув на тычке...

Но я хотел рассказать не об этом.

Я хотел рассказать о сверчке.

Сверчок жил у нас под самою крышей

между войлоком и холстом.

Он был рыжий и толстый,

с большими усами

и кривым, как сабля, хвостом.

 

Он знал, когда петь и когда молчать,

он не спутал бы никогда;

он молча ползал в жаркие дни

и грустно свистел в холода.

Мы хотели поближе его разглядеть

и утром вынесли за порог,

и он, как шофер, растерялся, увидев

сразу столько дорог.

Он удивленно двигал усами,

как и мы, он не знал, почему

большой человек из соседней юрты

подошел вплотную к нему.

 

Я повторяю:

сверчок был толстый,

с кривым, как сабля, хвостом,

Но всего его, маленького,

можно было

накрыть дубовым листом.

А сапог был большой -

сорок третий номер,

с гвоздями на каблуке,

и мы не успели еще подумать,

как он стоял на сверчке.

 

Мы решили, что было б смешно сердиться,

и завели разговор о другом,

но человек из соседней юрты

был молча объявлен нашим врагом.

 

Я, как в жизни, спутал в своем рассказе

и важное, и пустяки,

но товарищи скажут,

что все это правда

от первой и до последней строки.

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

* * *

 

Слишком трудно писать из такой оглушительной дали.

Мать придет и увидит конвертов клочки:

"Все ли есть у него, все ли зимнее дали?" -

И, на счастье твое, позабудет очки.

 

Да, скажи ей - все есть. Есть белье из оранжевой байки.

Как в Москве - если болен - по вызову ездят врачи,

Под шинель в холода есть у нас забайкальские майки -

Меховые жилеты из монгольской каракульчи.

 

Есть столовка в степи, иногда вдруг запляшет посуда,

Когда близко бомбежка... Но подробности ей не нужны.

Есть простудные ветры. Но московское слово "простуда"

Ей всегда почему-то казалось страшнее войны.

 

Впрочем, все хорошо, пусть посылки не собирает.

Но тебе я скажу: в этой маминой мирной стране,

Где приезжие вдруг от внезапных простуд умирают,

Есть не все, что им надо, не все, что им снится во сне.

 

Не хватает им малости: комнаты с темною шторой,

Где сидеть бы сейчас, расстояния все истребя.

Словом, им не хватает той самой, которой...

Им - не знаю кого. Мне - тебя.

 

Наше время еще занесут на скрижали.

В толстых книгах напишут о людях тридцатых годов.

Удивятся тому, как легко мы от жен уезжали,

Как легко отвыкали от дыма родных городов.

 

Всё опишут, как было... Вот только едва ли

Они вспомнят, что мы, так легко обходясь без жены,

День за днем, как мальчишки, нелепо ее ревновали,

Ночь за ночью видали все те же тревожные сны.

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

ФОТОГРАФИЯ

 

                E. Л.

 

Я твоих фотографий в дорогу не брал:

Все равно и без них - если вспомним - приедем.

На четвертые сутки, давно переехав Урал,

Я в тоске не показывал их любопытным соседям.

 

Никогда не забуду после боя палатку в тылу,

Между сумками, саблями и термосами,

В груде ржавых трофеев, на пыльном полу,

Фотографии женщин с чужими косыми глазами.

 

Они молча стояли у картонных домов для любви,

У цветных абажуров с черным чертиком, с шелковой

                                          рыбкой:

И на всех фотографиях, даже на тех, что в крови,

Снизу вверх улыбались запоздалой бумажной улыбкой.

 

Взяв из груды одну, равнодушно сказать: "Недурна",

Уронить, чтоб опять из-под ног, улыбаясь, глядела.

Нет, не черствое сердце, а просто война:

До чужих сувениров нам не было дела.

 

Я не брал фотографий. В дороге на что они мне?

И опять не возьму их. А ты, не ревнуя,

На минуту попробуй увидеть, хотя бы во сне,

Пыльный пол под ногами, чужую палатку штабную.

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

КУКЛА

 

Мы сняли куклу со штабной машины.

Спасая жизнь, ссылаясь на войну,

Три офицера - храбрые мужчины -

Ее в машине бросили одну.

 

Привязанная ниточкой за шею,

Она, бежать отчаявшись давно,

Смотрела на разбитые траншеи,

Дрожа в своем холодном кимоно.

 

Земли и бревен взорванные глыбы;

Кто не был мертв, тот был у нас в плену.

В тот день они и женщину могли бы,

Как эту куклу, бросить здесь одну...

 

Когда я вспоминаю пораженье,

Всю горечь их отчаянья и страх,

Я вижу не воронки в три сажени,

Не трупы на дымящихся кострах,-

 

Я вижу глаз ее косые щелки,

Пучок волос, затянутый узлом,

Я вижу куклу, на крученом шелке

Висящую за выбитым стеклом.

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

ТАНК

 

Вот здесь он шел. Окопов три ряда.

Цепь волчьих ям с дубовою щетиной.

Вот след, где он попятился, когда

Ему взорвали гусеницы миной.

 

Но под рукою не было врача,

И он привстал, от хромоты страдая,

Разбитое железо волоча,

На раненую ногу припадая.

 

Вот здесь он, все ломая, как таран,

Кругами полз по собственному следу

И рухнул, обессилевший от ран,

Купив пехоте трудную победу.

 

Уже к рассвету, в копоти, в пыли,

Пришли еще дымящиеся танки

И сообща решили в глубь земли

Зарыть его железные останки.

 

Он словно не закапывать просил,

Еще сквозь сон он видел бой вчерашний,

Он упирался, он что было сил

Еще грозил своей разбитой башней.

 

Чтоб видно было далеко окрест,

Мы холм над ним насыпали могильный,

Прибив звезду фанерную на шест -

Над полем боя памятник посильный.

 

Когда бы монумент велели мне

Воздвигнуть всем погибшим здесь, в пустыне,

Я б на гранитной тесаной стене

Поставил танк с глазницами пустыми;

 

Я выкопал его бы, как он есть,

В пробоинах, в листах железа рваных,-

Невянущая воинская честь

Есть в этих шрамах, в обгорелых ранах.

 

На постамент взобравшись высоко,

Пусть как свидетель подтвердит по праву:

Да, нам далась победа нелегко.

Да, враг был храбр.

Тем больше наша слава.

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

САМЫЙ ХРАБРЫЙ

 

Самый храбрый - не тот, кто, безводьем измученный,

Мимо нас за водою карабкался днем,

И не тот, кто, в боях к равнодушью приученный,

Семь ночей продержался под нашим огнем.

 

Самый храбрый солдат - я узнал его осенью,

Когда мы возвращали их пленных домой

И за цепью барханов, за дальнею просинью

Виден был городок с гарнизонной тюрьмой.

 

Офицерскими долгими взглядами встреченный,

Самый храбрый солдат - здесь нашелся такой,

Что печально махнул нам в бою искалеченной,

Нашим лекарем вылеченною рукой.

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

ТЫЛОВОЙ ГОСПИТАЛЬ

 

Все лето кровь не сохла на руках.

С утра рубили, резали, сшивали.

Не сняв сапог, на куцых тюфяках

Дремали два часа, и то едва ли.

 

И вдруг пустая тишина палат,

Который день на фронте нет ни стычки.

Все не решались снять с себя халат

И руки спиртом мыли по привычке.

 

Потом решились, прицепили вдруг

Все лето нам мешавшие наганы.

Ходили в степи слушать, как вокруг

Свистели в желтых травах тарбаганы.

 

Весь в пене, мотоцикл приткнув к дверям,

Штабной связист привез распоряженье

Отбыть на фронт, в поездку, лекарям -

Пускай посмотрят на поля сраженья.

 

Вот и они, те дальние холмы,

Где день и ночь дырявили и рвали

Все, что потом с таким терпеньем мы

Обратно, как портные, зашивали.

 

Как смел он, этот ржавый миномет,

С хромою сошкою, чтоб опираться,

Нам стоить стольких рваных ран в живот,

И стольких жертв, и стольких операций?

 

Как гальку на прибрежной полосе,

К ногам осколки стали прибивает.

Как много их! Как страшно, если б все...

Но этого, по счастью, не бывает.

 

Вот здесь в окоп тяжелый залетел,

Осколки с треском разошлись кругами,

Мы только вынимали их из тел,

Мы первый раз их видим под ногами.

 

Шофер нас вез обратно с ветерком,

И все-таки, вся в ранах и увечьях,

Степь пахла миром, диким чесноком,

Ночным теплом далеких стад овечьих.

1939

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

ИЗ ДНЕВНИКА

 

Июнь. Интендантство.

Шинель с непривычки длинна.

Мать застыла в дверях. Что это значит?

Нет, она не заплачет. Что же делать - война!

"А во сколько твой поезд?"

И все же заплачет.

Синий свет на платформах. Белорусский вокзал.

Кто-то долго целует.

             - Как ты сказал?

Милый, потише...-

И мельканье подножек.

И ответа уже не услышать.

Из объятий, из слез, из недоговоренных слов

Сразу в пекло, на землю.

В заиканье пулеметных стволов.

Только пыль на зубах.

И с убитого каска: бери!

И его же винтовка: бери!

И бомбежка - весь день,

И всю ночь, до рассвета.

Неподвижные, круглые, желтые, как фонари,

Над твоей головою - ракеты...

Да, война не такая, какой мы писали ее,-

   Это горькая штука...

1941

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

РОДИНА

 

Касаясь трех великих океанов,

Она лежит, раскинув города,

Покрыта сеткою меридианов,

Непобедима, широка, горда.

 

Но в час, когда последняя граната

Уже занесена в твоей руке

И в краткий миг припомнить разом надо

Все, что у нас осталось вдалеке,

 

Ты вспоминаешь не страну большую,

Какую ты изъездил и узнал,

Ты вспоминаешь родину - такую,

Какой ее ты в детстве увидал.

 

Клочок земли, припавший к трем березам,

Далекую дорогу за леском,

Речонку со скрипучим перевозом,

Песчаный берег с низким ивняком.

 

Вот где нам посчастливилось родиться,

Где на всю жизнь, до смерти, мы нашли

Ту горсть земли, которая годится,

Чтоб видеть в ней приметы всей земли.

 

Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,

Да, можно голодать и холодать,

Идти на смерть... Но эти три березы

При жизни никому нельзя отдать.

1941

Константин Симонов.

Всемирная библиотека поэзии.

Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.

 

 

* * *

 

Напоминает море - море.

Напоминают горы - горы.

Напоминает горе - горе;

Одно - другое.

 

Чужого горя не бывает,

Кто это подтвердить боится,-

Наверно, или убивает,

Или готовится в убийцы...

1970

Советская поэзия. В 2-х томах.

Библиотека всемирной литературы. Серия третья.

Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм.

Москва: Художественная литература, 1977.

 

 

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ

 

                  1

 

      Памяти Бориса Горбатова

 

Умер друг у меня - вот какая беда...

Как мне быть - не могу и ума приложить.

Я не думал, не верил, не ждал никогда,

Что без этого друга придется мне жить.

Был в отъезде, когда схоронили его,

В день прощанья у гроба не смог постоять.

А теперь вот приеду - и нет ничего;

Нет его. Нет совсем. Нет. Нигде не видать.

На квартиру пойду к нему - там его нет.

Есть та улица, дом, есть подъезд тот и

                                    дверь,

Есть дощечка, где имя его - и теперь.

Есть на вешалке палка его и пальто,

Есть налево за дверью его кабинет...

Все тут есть... Только все это вовсе не то,

Потому что он был, а теперь его нет!

Раньше как говорили друг другу мы с ним?

Говорили: "Споем", "Посидим", "Позвоним",

Говорили: "Скажи", говорили: "Прочти",

Говорили: "Зайди ко мне завтра к пяти".

А теперь привыкать надо к слову: "Он был".

Привыкать говорить про него: "Говорил",

Говорил, приходил, помогал, выручал,

Чтобы я не грустил - долго жить обещал,

Еще в памяти все твои живы черты,

А уже не могу я сказать тебе "ты".

Говорят, раз ты умер - таков уж закон,-

Вместо "ты" про тебя говорить надо: "он",

Вместо слов, что люблю тебя, надо: "любил",

Вместо слов, что есть друг у меня, надо: "был".

Так ли это? Не знаю. По-моему - нет!

Свет погасшей звезды еще тысячу лет

К нам доходит. А что ей, звезде, до людей?

Ты добрей был ее, и теплей, и светлей,

Да и срок невелик - тыщу лет мне не жить,

На мой век тебя хватит - мне по дружбе светить.

 

             2

 

Умер молча, сразу, как от пули,

Побледнев, лежит - уже ничей.

И стоят в почетном карауле

Четверо немолодых людей.

 

Четверо, не верящие в бога,

Провожают раз и навсегда

Пятого в последнюю дорогу,

Зная, что не встретят никогда.

 

А в глазах - такое выраженье,

Словно верят, что еще спасут,

Словно под Москвой из окруженья,

На шинель подняв, его несут.

 

              3

 

Дружба настоящая не старится,

За небо ветвями не цепляется,-

Если уж приходит срок, так валится

С грохотом, как дубу полагается.

От ветров при жизни не качается,

Смертью одного из двух кончается.

1954

Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т.

Москва: Художественная литература, 1966.

 

 

* * *

 

Майор привез мальчишку на лафете.

Погибла мать. Сын не простился с ней.

За десять лет на том и этом свете

Ему зачтутся эти десять дней.

 

Его везли из крепости, из Бреста.

Был исцарапан пулями лафет.

Отцу казалось, что надежней места

Отныне в мире для ребенка нет.

 

Отец был ранен, и разбита пушка.

Привязанный к щиту, чтоб не упал,

Прижав к груди заснувшую игрушку,

Седой мальчишка на лафете спал.

 

Мы шли ему навстречу из России.

Проснувшись, он махал войскам рукой...

Ты говоришь, что есть еще другие,

Что я там был и мне пора домой...

 

Ты это горе знаешь понаслышке,

А нам оно оборвало сердца.

Кто раз увидел этого мальчишку,

Домой прийти не сможет до конца.

 

Я должен видеть теми же глазами,

Которыми я плакал там, в пыли,

Как тот мальчишка возвратится с нами

И поцелует горсть своей земли.

 

За все, чем мы с тобою дорожили,

Призвал нас к бою воинский закон.

Теперь мой дом не там, где прежде жили,

А там, где отнят у мальчишки он.

1941

Русская советская поэзия.

Под ред. Л.П.Кременцова.

Ленинград: Просвещение, 1988.

 

 

* * *

 

Не той, что из сказок, не той, что с пеленок,

Не той, что была по учебникам пройдена,

А той, что пылала в глазах воспаленных,

А той, что рыдала,- запомнил я Родину.

И вижу ее, накануне победы,

Не каменной, бронзовой, славой увенчанной,

А очи проплакавшей, идя сквозь беды,

Все снесшей, все вынесшей русскою женщиной.

1945

Русская советская поэзия.

Под ред. Л.П.Кременцова.

Ленинград: Просвещение, 1988.

 

 

ДОМ ДРУЗЕЙ

 

Дом друзей, куда можно зайти безо всякого,

Где и с горя, и с радости ты ночевал,

Где всегда приютят и всегда одинаково,

Под шумок, чем найдут, угостят наповал.

 

Где тебе самому руку стиснут до хруста,

А подарок твой в угол засунут, как хлам;

Где бывает и густо, бывает и пусто,

Чего нет - того нет, а что есть - пополам.

 

Дом друзей, где удач твоих вовсе не ценят

И где счет неудачам твоим не ведут;

Где, пока не изменишься сам,- не изменят,

Что бы ни было - бровью не поведут!

 

Где, пока не расскажешь, допросов не будет,

Но попросишь суда - прям, как штык, будет суд;

Где за дерзость - простят, а за трусость - засудят,

И того, чтобы нос задирал, не снесут!

 

Дом друзей!- в нем свои есть заботы, потери -

Он в войну и с вдовством, и с сиротством знаком,

Но в нем горю чужому открыты все двери,

А свое, молчаливое,- век под замком.

 

Сколько раз в твоей жизни при непогоде

Он тебя пригревал - этот дом, сколько раз

Он бывал на житейском большом переходе

Как энзэ - как неприкосновенный запас!

 

Дом друзей! Чем ему отплатить за щедроты?

Всей любовью своей или памятью, всей?

Или проще - чтоб не был в долгу у него ты,

Сделать собственный дом тоже домом друзей?

 

Я хотел посвятить это стихотворенье

Той семье, что сейчас у меня на устах,

Но боюсь - там рассердятся за посвященье,

А узнать себя - верно узнают и так!

1954

Русская советская поэзия.

Под ред. Л.П.Кременцова.

Ленинград: Просвещение, 1988.

 

 

* * *

 

Тринадцать лет. Кино в Рязани,

Тапер с жестокою душой,

И на заштопанном экране

Страданья женщины чужой;

 

Погоня в Западной пустыне,

Калифорнийская гроза,

И погибавшей героини

Невероятные глаза.

 

Но в детстве можно всё на свете,

И за двугривенный в кино

Я мог, как могут только дети,

Из зала прыгнуть в полотно.

 

Убить врага из пистолета,

Догнать, спасти, прижать к груди.

И счастье было рядом где-то,

Там за экраном, впереди.

 

Когда теперь я в темном зале

Увижу вдруг твои глаза,

В которых тайные печали

Не выдаст женская слеза,

 

Как я хочу придумать средство,

Чтоб счастье было впереди,

Чтоб хоть на час вернуться в детство,

Догнать, спасти, прижать к груди...

Май 1941

Строфы века. Антология русской поэзии.

Сост. Е.Евтушенко.

Минск, Москва: Полифакт, 1995.

 

 

ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

 

Пожар стихал. Закат был сух.

Всю ночь, как будто так и надо,

Уже не поражая слух,

К нам долетала канонада.

 

И между сабель и сапог,

До стремени не доставая,

Внизу, как тихий василек,

Бродила девочка чужая.

 

Где дом ее, что сталось с ней

В ту ночь пожара - мы не знали.

Перегибаясь к ней с коней,

К себе на седла поднимали.

 

Я говорил ей: "Что с тобой?" -

И вместе с ней в седле качался.

Пожара отсвет голубой

Навек в глазах ее остался.

 

Она, как маленький зверек,

К косматой бурке прижималась,

И глаза синий уголек

Все догореть не мог, казалось.

 

. . . . . . . . . . . . . . .

 

Когда-нибудь в тиши ночной

С черемухой и майской дремой,

У женщины совсем чужой

И всем нам вовсе незнакомой,

 

Заметив грусть и забытье

Без всякой видимой причины,

Что с нею, спросит у нее

Чужой, не знавший нас, мужчина.

 

А у нее сверкнет слеза,

И, вздрогнув, словно от удара,

Она поднимет вдруг глаза

С далеким отблеском пожара:

 

- Не знаю, милый.- А в глазах

Вновь полетят в дорожной пыли

Кавалеристы на конях,

Какими мы когда-то были.

 

Деревни будут догорать,

И кто-то под ночные трубы

Девчонку будет поднимать

В седло, накрывши буркой грубой.

1942

Строфы века. Антология русской поэзии.

Сост. Е.Евтушенко.

Минск, Москва: Полифакт, 1995.

 

 

У ОГНЯ

 

Кружится испанская пластинка.

Изогнувшись в тонкую дугу,

Женщина под черною косынкой

Пляшет на вертящемся кругу.

 

Одержима яростною верой

В то, что он когда-нибудь придет,

Вечные слова "Yo te quiero"*

Пляшущая женщина поет.

 

В дымной, промерзающей землянке,

Под накатом бревен и земли,

Человек в тулупе и ушанке

Говорит, чтоб снова завели.

 

У огня, где жарятся консервы,

Греет свои раны он сейчас,

Под Мадридом продырявлен в первый

И под Сталинградом - в пятый раз.

 

Он глаза устало закрывает,

Он да песня - больше никого...

Он тоскует? Может быть. Кто знает?

Кто спросить посмеет у него?

 

Проволоку молча прогрызая,

По снегу ползут его полки.

Южная пластинка, замерзая,

Делает последние круги.

 

Светит догорающая лампа,

Выстрелы да снега синева...

На одной из улочек Дель-Кампо

Если ты сейчас еще жива,

 

Если бы неведомою силой

Вдруг тебя в землянку залучить,

Где он, тот голубоглазый, милый,

Тот, кого любила ты, спросить?

 

Ты, подняв опущенные веки,

Не узнала б прежнего, того,

В грузном поседевшем человеке,

В новом, грозном имени его.

 

Что ж, пора. Поправив автоматы,

Встанут все. Но, подойдя к дверям,

Вдруг он вспомнит и мигнет солдату:

"Ну-ка, заведи вдогонку нам".

 

Тонкий луч за ним блеснет из двери,

И метель их сразу обовьет.

Но, как прежде, радуясь и веря,

Женщина вослед им запоет.

 

Потеряв в снегах его из виду,

Пусть она поет еще и ждет:

Генерал упрям, он до Мадрида

Все равно когда-нибудь дойдет.

 

* "Я тебя люблю" (исп.).- Ред.

1943

Строфы века. Антология русской поэзии.

Сост. Е.Евтушенко.

Минск, Москва: Полифакт, 1995.

 

 

СЛЕПЕЦ

 

На виды видевшей гармони,

Перебирая хриплый строй,

Слепец играл в чужом вагоне

"Вдоль по дороге столбовой".

 

Ослепнувший под Молодечно

Еще на той, на той войне,

Из лазарета он, увечный,

Пошел, зажмурясь, по стране.

 

Сама Россия положила

Гармонь с ним рядом в забытьи

И во владенье подарила

Дороги длинные свои.

 

Он шел, к увечью привыкая,

Струились слезы по лицу.

Вилась дорога столбовая,

Навеки данная слепцу.

 

Все люди русские хранили

Его, чтоб был он невредим,

Его крестьяне подвозили,

И бабы плакали над ним.

 

Проводники вагонов жестких

Через Сибирь его везли.

От слез засохшие полоски

Вдоль черных щек его легли.

 

Он слеп, кому какое дело

До горестей его чужих?

Но вот гармонь его запела,

И кто-то первый вдруг затих.

 

И сразу на сердца людские

Печаль, сводящая с ума,

Легла, как будто вдруг Россия

Взяла их за руки сама.

 

И повела под эти звуки

Туда, где пепел и зола,

Где женщины ломают руки

И кто-то бьет в колокола.

 

По деревням и пепелищам,

Среди нагнувшихся теней.

"Чего вы ищете?" - "Мы ищем

Своих детей, своих детей..."

 

По бедным, вымершим равнинам,

По желтым волчьим огонькам,

По дымным заревам, по длинным

Степным бесснежным пустырям,

 

Где со штыком в груди открытой

Во чистом поле, у ракит,

Рукой родною не обмытый,

Сын русской матери лежит.

 

Где, если будет месть на свете,

Нам по пути то там, то тут

Непохороненные дети

Гвоздикой красной прорастут,

 

Где ничего не напророчишь

Черней того, что было там...

. . . . . . . . . . . . . . . .

"Стой, гармонист! Чего ты хочешь?

Зачем ты ходишь по пятам?

 

Свое израненное тело

Уже я нес в огонь атак.

Тебе Россия петь велела?

Я ей не изменю и так.

 

Скажи ей про меня: не станет

Солдат напрасно отдыхать,

Как только раны чуть затянет,

Пойдет солдат на бой опять.

 

Скажи ей: не ища покоя,

Пройдет солдат свой крестный путь.

Ну, и сыграй еще такое,

Чтоб мог я сердцем отдохнуть..."

 

. . . . . . . . . . . . . . .

 

Слепец лады перебирает,

Он снова только стар и слеп.

И раненый слезу стирает

И режет пополам свой хлеб.

1943

Строфы века. Антология русской поэзии.

Сост. Е.Евтушенко.

Минск, Москва: Полифакт, 1995.

 

 

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

 

Поздравляю тебя с днем рожденья,-

Говорю, как с ребенком:

Пусть дыханье твое и пенье

Будет чистым и звонким.

 

Чтобы были тебе не метели

Злой купелью,

А чтоб вечно грачи летели

Над капелью.

 

Всё еще впереди - обаянье

Первых книжек,

И выстукивание на рояле

"Чижик-пыжик".

 

Бесконечные перемены

Тьмы и света,

И далеко, но непременно

Я там где-то.

 

Поздравляю тебя с днем рожденья,-

Говорю, как с большой,

Со своей единственной тенью

И второю душой:

 

Поздравляю тебя с сединой,

С первой прядью, что я замечаю,

Даже если я сам ей виной,

Все равно поздравляю.

 

Поздравляю со снегом большим

До окон, с тишиною

И со старым знакомым твоим,

Что тут в доме с тобою.

 

Сыплет, сыплет метель, как вчера,

На дорогу,

И ни следа с утра

Нет к порогу.

 

Наконец мы с тобою вдвоем

В этой вьюге,

У огня мы молча поем

Друг о друге.

 

А в огне чудеса:

Там скитаются воспоминанья.

Как моря и леса,

Дров сухое пыланье.

 

Поздравляю тебя с днем рожденья.

Как давно мы знакомы с тобой!

Начинает темнеть, а поленья

Все трещат и все пахнут смолой.

 

Надо будет послать

За свечою к соседу.

Дай мне руку поцеловать.

Скоро гости приедут.

Три века русской поэзии.

Составитель Николай Банников.

Москва: Просвещение, 1968.

 

 

ЛЕТАРГИЯ

В детстве быль мне бабка рассказала

Об ожившей девушке в гробу,

Как она металась и рыдала,

Проклиная страшную судьбу,

 

Как, услышав неземные звуки,

Сняв с усопшей тяжкий гнет земли,

Выраженье небывалой муки

Люди на лице ее прочли.

 

И в жару, подняв глаза сухие,

Мать свою я трепетно просил,

Чтоб меня, спася от летаргии,

Двадцать дней никто не хоронил.

. . . . . . . . . . . . . . . .

 

Мы любовь свою сгубили сами,

При смерти она, из ночи в ночь

Просит пересохшими губами

Ей помочь. А чем нам ей помочь?

 

Завтра отлетит от губ дыханье,

А потом, осенним мокрым днем,

Горсть земли ей бросив на прощанье,

Крест на ней поставим и уйдем.

 

Ну, а вдруг она, не как другие,

Нас навеки бросить не смогла,

Вдруг ее не смерть, а летаргия

В мертвый мир обманом увела?

 

Мы уже готовим оправданья,

Суетные круглые слова,

А она еще в жару страданья

Что-то шепчет нам, полужива.

 

Слушай же ее, пока не поздно,

Слышишь ты, как хочет она жить,

Как нас молит - трепетно и грозно -

Двадцать дней ее не хоронить!

Три века русской поэзии.

Составитель Николай Банников.

Москва: Просвещение, 1968.

 

 

 

Страницы  1  2 


 

 

Стихи поэтов

Алигер

Анненского

Антокольского

Апухтина

Асеева

Ахматовой

Бальмонта

Батюшкова

Баратынского

Бедного

Белого

Бестужева

Блока

Брюсова

Бунина

Глинки

Грибоедова

Державина

Есенина

Жуковского

Кольцова

Лермонтова

Ломоносова

Майкова

Маяковского

Некрасова

Никитина

Пушкина

Рылеева

Твардовского

Тютчева

Фета

 

 

Другие проекты

Целитель Природа

Мой Петербург

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ГлавнаяРоманыСтихиПоэмыСказкиБиографии

 

Мир поэзии